Ханс Хайнц Эверс 
Гротески

http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=68483029
«Гротески»: РИПОЛ классик; Москва; 2022
ISBN 978-5-386-14926-0
Аннотация

В очередном томе сочинений Ханса Хайнца Эверса, «немецкого Эдгара По» и кумира Лавкрафта, представлены сборник короткой прозы «Ужасы» и лучшие рассказы из разных редакций сборника «Гротески», состав которого неоднократно менял сам автор. Некоторые произведения впервые переведены на русский язык. Замыкает книгу эссе Эверса о его любимом писателе – Эдгаре Аллане По.
Творчество Эверса, обнажающее ужас человеческих взаимоотношений, впитало традиции романтизма, декаданса и экспрессионизма. Герои его рассказов попадают в ситуации, требующие чудовищных усилий воли и напряжения самых темных сторон людской природы.

Ханс Хайнц Эверс
Гротески

Hanns Heinz Ewers
GROTESKEN

Переводы с немецкого языка выполнили: 
«Соус из томатов», «В краю чудес», «Бледная дева», «Человекубатор», «Аристократка Элли Барвальд», «Кадисский карнавал», «Свободные отношения», «Смерть черепахи», «Хелла», «Утро Паломиты» – Г. О. Шокин ; «Одиннадцать тысяч дев и четыре волхва», «Кольцо», «Призрак Раммина», «Ходатайство», «Заседание» – Е. О. Крутова ; «Как я побывал в раю», «Кривая», «Приключение в Гамбурге», «Распятый Тангейзер» – В. И. Колыхалова ; «Сердца королей», «Господа юристы», «Утопленник», «Конец Джона Гамильтона Ллевелина», «Из дневника померанцевого дерева», «Мертвый еврей», «Мамалои» – анонимный переводчик  (печ. по изд.: Эверс, Г. Г.  Ужасы. СПб.: Т-во А. Ф. Маркс, 1911); «Тофарская невеста» – анонимный переводчик  (печ. по изд.: «Огонек». – 1909. – № 10. – С. [2–3, 6–7, 10–11]); «Мои похороны», «Оригинальная коллекция», «Почему Арно Фальк влюбился» – З. Д. Львовский  (печ. по изд.: «Иностранный юморъ». – 1913. – Дешевая юмористическая библиотека «Сатирикона». – Вып. 90. – С. 3–52).

© Шокин Г. О., составление, перевод на русский язык, 2022
© Колыхалова В. И., вступительная статья, перевод на русский язык, 2022
© Крутова Е. О., перевод на русский язык, 2022
© Издание. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2023

Нераскаявшийся Тангейзер

Германия – страна, подарившая миру не одно поколение выдающихся поэтов и писателей, мастеров художественного слова, в которое они облекали бурные страсти, терзания мятущихся душ на пути самопознания, зловещие тайны и мистические события.
Эпоха романтизма к концу XVIII века сменила школу «Бури и натиска»: тема борьбы с тиранией, мятежа и конфликта с существующим порядком, схлынув, подобно штормовой волне, подготовила почву для возникновения в искусстве настроения эскапизма, желания вырваться из скучного мира бюргерства, цифр и рассудка. Возникло знаменитое, до сих пор воспеваемое немецкое Sehnsucht  – порой страстное, порой робкое и безнадежное томление по недосягаемому идеалу, совершенной гармонии – недосягаемое в силу неопределенности цели.
Sehnsucht  – это и есть упоительный процесс поиска, путь желания, неутолимая жажда, удовлетворяющая ищущего гармонии романтика именно своей неутолимостью.
Произведениям эпохи романтизма свойственны оттенки широкой гаммы чувств, в том числе боли, печали и горечи, – это и воспоминания о былых наслаждениях, горечь от утраченных радостей, страстное желание вернуть ушедшие ощущения хотя бы в виде воспоминаний. Светлое томление часто оборачивается тоской, нередко даже скорбью, и будит фантазии пугающие, кровожадные и исступленные. В этом смысле английский готический роман на равных соревнуется за интерес читателя с немецким романтизмом, тяготеющим к мрачному фольклору – к страшным сказкам и легендам средневековой Европы. Описание необычного, сверхъестественного через переживания участников событий во многом определили законы и эстетику литературы ужасов – хоррора, каким мы его знаем и любим в настоящее время.
Опираясь на целый ряд трактовок, которые предлагают нам современные толковые словари, можно выстроить некое комплексное определение мистики как необъяснимой и всецело потаенной области человеческой жизни, основанной на вере в существование сверхъестественных, фантастических сил, с которыми особым таинственным образом связан и может общаться человек. Соприкосновение с этой областью, как правило, ведет к различным трансформациям человеческой души; для слабых и малодушных это процесс отнюдь не всегда позитивный, чаще – плачевный и ужасающий. И только истинно сильные духом, наделенные мощным самосознанием и талантом индивиды способны через катарсис и мистический экстаз достичь единения с самим собой и даже с Богом.
Это вполне укладывается в мировоззрение романтизма: серые обыденные декорации привычного мира лишь заслоняют, порой не слишком тщательно, мир сверхъестественный – мир страшный, но и чудесный. В этой связи уместно привести в качестве примера как классические истории о привидениях, так и основанные на фольклоре и античных мифах произведения об искусственно созданных людях: идея создать копию по своему образу и подобию всегда манила человека, но «игра в Бога» всегда осознавалась как смертельно опасная затея, и это нашло отражение в большинстве произведений на данную тему.
Немецкие романтики не стали исключением: и в «Песочном человеке» Эрнста Теодора Амадея Гофмана, и в знаменитом романе «Альрауна» Ханса Хайнца Эверса действуют роковые обольстительницы – человекоподобный механизм и плод жуткого биологического эксперимента. И если Олимпия Гофмана послужила вдохновительницей многих и многих произведений научной фантастики, то рожденная проституткой от семени висельника Альрауна, без сомнения, принадлежит миру хоррора; она властно влечет нас в тень, в мир странных желаний и жутких образов. «Альрауна» – литература высшей пробы, не просто роман ужасов, но и пронзительная любовная драма с нотками поэтизированного эротизма; ее заглавная героиня – это эверсовская интерпретация «инфернальной дамы»: смертоносная, сексуальная, загадочная, дьявольски привлекательная и жестокая.
Само название романа «Альрауна. История одного живого существа» (Alraune. Die Geschichte eines lebenden Wesens) ясно дает понять, что автор весьма далек от мысли идеализировать героиню. Более того, он не оставляет читателям ни малейшего шанса симпатизировать ей. Знакомство с ней вызывает смешанные чувства, а ее последующее поведение – нарастающее отвращение. В ходе повествования робкая надежда на изменение ситуации и некий твист, который позволит взглянуть на героиню другими глазами, с сочувствием или пониманием, разбивается о ее бездушие, корысть и изощренное коварство. В качестве своеобразной попытки примирить нас с этим существом Эверс противопоставляет ему многочисленные пороки и мерзость общества, предлагая читателю самому решать, кого он устрашится и возненавидит больше – человека искусственного или обыкновенного. Ein lebendes Wesen , не больше и не меньше – и не стоит питать иллюзий.
«Альрауна» – роман весьма неторопливый, но не затянутый. Средства выражения в повествовании – образные, живые, насыщенные; некоторые сцены можно перечитывать снова и снова – настолько они правдоподобны и вместе с тем необычны. Кажется, вся красота, которой лишены души персонажей, заключена именно в форме, которую придал своей выдумке автор. Это завораживающе прекрасная мистика, наполненная остроумными аллегориями, с вкраплениями насилия и безумия. Истинное эстетическое наслаждение!
Однако в галерее выдающихся женских портретов у Эверса есть место и образу жертвы. Но и здесь все далеко не однозначно. В рассказе «Великая любовь» о любви сказана едва ли пара слов, но исключительно мастерски показано то, что делает любовь великой. Но «…как раз эта любовь ко всем кровоточащим ранам в ее душе добавила новую, которая болела сильнее других».
Höchste Liebe  – это буквально созвучие евангельскому «Нет выше той любви…» Жертвуя собой, Инге Астен не исчезает в небытии, а возносится на новый, недосягаемый для земной любви уровень – и, что самое парадоксальное, получает то, чего была лишена при жизни. Речь здесь о чувстве гораздо большем, чем простая взаимность – для своего возлюбленного Инге становится божеством, которому он поклоняется: «Он играл „Воздух“, и цветы переставали существовать, от них оставался лишь сладкий аромат, содержащий в себе ее душу, чистую душу мертвой женщины… и душа эта была счастлива». Так Инге, жертвуя собой, становится главной движущей силой, вершительницей судьбы героя, при этом едва проявившись в тексте – исключительно в виде обрывочных воспоминаний разных людей.
С равновеликим мастерством Эверс выводит на сцену (в виде полубредовых видений) образы женщин в рассказе «Распятый Тангейзер». В отличие от их безымянного соблазнителя у каждой есть имя, которое тот не забудет до самой смерти, – из его жертв они превращаются в его палачей. Он прячет свое лицо под слоем пудры – их же прекрасные черты, даже превратившись в лики смерти, будят упоительные воспоминания, и он наслаждается уготованной ему судьбой, с восторгом позволяет вершить над собой казнь.
Хмельной Тангейзер Эверса предстает перед нами на зацелованном солнцем Капри – распятым, но не раскаявшимся, он словно говорит нам: «Я ни о чем не жалею!» Это гимн гедонизму в его «оскар-уайлдовском» варианте. Таким же жадным до жизни был и сам Ханс Хайнц Эверс, наполнявший каждый свой день новыми знакомствами, открытиями, путешествиями, разнообразными занятиями и увлечениями… Трудно вообразить, сколько он успел сделать и насколько обогатил свою жизнь – и тем более повезло нам, ведь так же обширно и его литературное наследие!
Нельзя не отметить и тот любопытный эффект, благодаря которому интригующая история героев Эверса не ограничивается рамками описываемых событий, просматриваясь далеко за гранью вмещающего ее произведения. Благодаря ему мы можем пофантазировать о том, как ранее отчаянно чудил герой рассказа «Распятый Тангейзер», что и стар и млад при встрече привычно называют его безумцем – и явно не за сегодняшний шутовской внешний вид, здесь кроется нечто более эксцентричное, а может быть, и шокирующее.
Заключив хронометраж событий едва ли в пару часов, Эверс, совсем не прибегая к флешбэкам, позволил нам без труда вообразить картину жизни повесы, сластолюбца и эстета; вместил в короткий рассказ и жизнь, и смерть. Редко кто из авторов малой формы владеет таким мастерством.
Писатель, считавший себя наследником Эдгара По и Оскара Уайльда, увлекавшийся спиритизмом и оккультизмом, изучавший на Гаити культ вуду и водивший знакомство с Алистером Кроули, просто не мог избежать в творчестве мотива смерти. И хотя рассказ «Распятый Тангейзер» Эверс написал в достаточно молодом возрасте, кто нам помешает предположить, что именно такое memento mori виделось ему наиболее привлекательным и предпочтительным: картина распятия настолько прекрасна, что заставляет не страшиться неизбежного, а страстно желать его. И то верно: легендарный Тангейзер просто не может быть умерщвлен каким-то тривиальным способом и банально закопан в землю. После такого чудесного распятия он, скорее, будет уложен в хрустальный гроб, а упряжка лошадей в торжественных плюмажах навечно увезет его в дальнюю даль.
Ваша покорная слуга, работая над переводом рассказа, позволила себе еще одну смелую фантазию: коль скоро автор лишил своего Тангейзера реального имени, но облачил в наряд Пьеро, было соблазнительно примерить на него личность знаменитого русского Пьеро, русского миннезингера и такого же любителя знойного Капри – Александра Вертинского: яркий представитель богемы, любимец женщин, резкий в суждениях, полный честолюбивых замыслов, с сердцем, отравленным пьянящей поэзией о Прекрасной Даме…

Именно обилие в произведениях Эверса мощной эстетической составляющей и совершенно особенного черного юмора позволяет причислить их к жанру хоррора с очень большой оговоркой. Дотошный блюститель чистоты жанра из огромного наследия писателя сможет, не поморщившись, отнести к готике с элементами кровавого декаданса едва ли дюжину текстов. Поклонник чистой мистики о вампирах и привидениях и вовсе будет разочарован.
Эверса в целом трудно вписать в однозначный канон: для любовной лирики он слишком кровожаден, для сплаттерпанка – слишком сентиментален, для романической саги – чересчур циничен. «Ужасная» составляющая произведений Эверса довольно специфична. Но бесспорно то, что его сюжеты невероятно изобретательны, парадоксальны, увлекательны – и при этом сверхъестественного в них почти нет.
Отдельного восхищения заслуживает совершенно особенный язык произведений Эверса. Упоительный – наиболее подходящее определение. Немецкий язык отличается многообразием способов выражения модальности, богатством и многозначностью прилагательных, тонкостью нюансов глагольных конструкций – и всем этим роскошеством Эверс владеет в совершенстве, виртуозно использует его для создания повествования многослойного, парадоксального, иногда – ироничного, иногда – сентиментального, иногда – драматичного, мрачного. Но неизменно – прекрасного.

Виктория Колыхалова,
писатель, переводчик 

Ужасы
Das Grauen
1907

Соус из томатов

Кто дальних стран границы пересек, 
Средь видов непривычных видел все, 
И делится рассказом обо всем — 
Того зовут на родине лжецом. 
Увы, для маловерного закон — 
Лишь то, что осязать способен он… 
&lt;…&gt; 
Но верят мне иль нет – а все ж глупы 
Упреки недоверчивой толпы. 
Ариосто. «Неистовый Орландо». Песнь VII, Вступление

В первый раз – пять недель тому назад на корриде, когда черный бык Миуры ранил в руку маленького Квинито, в следующее воскресенье – опять, а также и в последующее – на каждой корриде встречал я его. Я сидел внизу, в первом ряду, чтобы делать снимки; его же место, выкупленное по абонементу, находилось рядом с моим. Маленький человечек в шляпе-котелке, в черных одеждах английского пастора – вот кто он был, бледный, безусый, в очках с золотой оправой, с одной примечательной чертой – у него совсем не было ресниц.
Я сразу обратил на него внимание. Когда первый бык поднял на рога гнедую клячу, и с нее грузно сверзился рослый пикадор, когда лошаденка с трудом вскочила на ноги и заковыляла с распоротым брюхом, наступая на свои волочившиеся по песку окровавленные внутренности, путаясь в них… тогда я услышал возле себя тихий вздох, отчетливо полный удовлетворения.
Днем мы сидели рядом, но не обменялись ни единым словом. Зрелищные игрища бандерильеро его мало интересовали. Но когда эспада вонзал свой клинок в затылок быка и рукоять подобно кресту водружалась над могучими рогами, он хватался руками за перила и подавался вперед. Garrocha  – вот что было для него самым главным. Когда кровь фонтаном била из груди лошади или когда чулос ударом кинжала в темя приканчивал смертельно раненное животное, когда разъяренный бык растерзывал на арене лошадиные трупы, зарываясь рогами в их зияющее нутро… тогда этот человек нежно потирал руки.
Однажды я спросил его:
– Вы горячий поклонник боя быков! Полагаю, вас впору величать… афичионадо ?
Он кивнул, не проронив ни слова, всем видом давая понять – не мешайте смотреть .
Гранада не так уж велика; вскоре мне довелось узнать его имя. Он был духовником маленькой английской колонии. Его соотечественники постоянно называли его «Падре» и, по-видимому, считали не вполне нормальным. С ним никто не водил знакомства.

В одну из сред я посетил бой петухов. Проходил он в маленьком амфитеатре в форме круга, с возвышающимися рядами скамей. В середине, аккурат под стеклянным просветом, раскинулась арена. Малодушного способна была с ходу отвадить атмосфера, царившая там: сотканная из телесной вони толпы, ругани и повсеместного харканья.
Вот вынесли пару петухов, похожих на куриц – им заранее отрезали гребешки и хвосты. Взвесили, опустили на арену, и они тут же, точно одержимые, кинулись друг на друга. Вихрем закрутились перья; вновь и вновь соперники кидались друг на друга, бились насмерть клювами и шпорами… не издавая ни звука. А кругом человеческий скот – орет, горланит, свистит, делает ставки:
– Ага, желтый белому глаз выдрал!
– Вижу, вижу! И склевал его тут же!
Птичьи головы на давно уже ощипанных докрасна и истерзанных шеях недобро покачивались – таким качаньем змея грозит факиру. Противники ни на миг не отставали друг от друга, пурпур окрасил их перья. Формы уже почти неузнаваемы; птицы кружатся, как две алые юлы. Желтый потерял оба глаза и слепо тыкался по сторонам; клюв увечного белого ежесекундно врубался ему в голову. Наконец он свалился – без сопротивления, без крика боли, позволяя врагу окончить дело. Это не так скоро, минут пять-шесть нужны для этого белому – он сам измучен насмерть ударами шпор и клевками.
Вот они сидят вокруг, мне подобные, хохочут над бессильными ударами победителя, кричат ему и считают клевок за клевком… забавы ради.
Наконец! Тридцать минут – установленная норма – прошли, бой окончен. Детина – владелец побеждающего петуха – подымается и со злорадным смехом добивает птицу своего противника – это право принадлежит ему. И вот трупы берут, обмывают у колодца, считают их раны… забавы ради.
Вдруг кто-то дотронулся до моего плеча.
– Как поживаете? – спросил Падре. Его оголенные водянистые глаза излучали из-за широких стекол воодушевление. – Вам же понравился этот бой?
В первый момент я не понял, говорит ли он серьезно или шутит. Его вопрос казался мне настолько оскорбительным, что я уставился на него недоуменным взглядом, ни словом не обмолвившись. Но Падре не понял моего молчания, принял его за знак согласия – такова была сила его убежденья.
– Да, – произнес он спокойно и тихо, – это сущее наслаждение.
Нас оттеснили друг от друга, а на арену уже выносили двух новых петухов.

В тот же вечер я был приглашен на чашку чая к английскому консулу. Придя точно ко времени, я оказался первым из гостей. В то время как я здоровался с ним и с его старой матерью, он крикнул мне:
– Рад, что вы пришли так рано, как раз хотел вас на пару слов!
– К вашим услугам, – ответил я с улыбкой.
Придвинув мне качалку, консул заговорил со странной серьезностью:
– Я далек от того, чтобы читать вам наставления, дорогой мой. Но если вы намерены остаться здесь на более долгое время и сохранить свои связи с обществом, а не только лишь с английской колонией, я бы дал вам дружеский совет…
Я старался догадаться, к чему он клонит:
– А именно?..
– Вас часто видели с нашим священником.
– Я знаю его, но поверхностно. Сегодня днем мы впервые обменялись парой слов…
– Тем лучше! – горячо воскликнул консул. – И я бы посоветовал вам по возможности избегать этого знакомства – по крайней мере, публично…
– Благодарю вас, господин консул, – сказал я. – Не будет ли нескромно спросить о причинах вашей обеспокоенности?
– Конечно, я обязан дать вам объяснение, – ответствовал он. – Но не думаю, что оно вас удовлетворит. Падре… знаете же, что все его так прозвали для краткости?
Я утвердительно кивнул.
– Ну так вот, – продолжал консул, – Падре не пользуется уважением в обществе. Он регулярно посещает корриду – это еще ничего! – и не пропускает ни одного петушиного боя – словом, одержим страстями несносного, совершенно не европейского толка.
– Господин консул! – воскликнул я. – Если его так сильно осуждают за это, на каком основании оставляют на таком, вне сомнений, почтенном посту?
– Все-таки он – наш преподобный, – заметила старая матушка чиновника.
– А к тому же, – подхватил консул, – за все те двадцать лет, что прослужил он здесь, не было ни одного существенного повода подвергнуть его остракизму. Место священника в нашем маленьком приходе наиболее скудно содержится на всем континенте, и нам не так легко было бы найти заместителя…
– Следовательно, его проповедями вы довольны? – обратился я к матери консула, стараясь, насколько возможно, подавить коварную улыбку.
Старая дама выпрямилась в кресле.
– Никогда бы я не позволила ему произнести в церкви хотя бы одно его собственное слово, – сказала она решительным тоном. – Каждое воскресенье он читает один и тот же текст из книги проповедей.
Ответ этот несколько смутил меня, и я замолчал.
– Впрочем, – снова начал консул, – было бы несправедливо не упомянуть и о славных сторонах личности нашего священника. У него немаленькое состояние, проценты которого расходуются им исключительно на благотворительные цели, в то время как он сам, не касаясь его злосчастных страстей, живет не только скромно, но даже и бедно.
– Хороша благотворительность! – прервала его мать. – Кого же он поддерживает? Раненых тореадоров и их семьи, жертв сальсы, и только.
– Жертв… чего? – уточнил я.
– Моя мать говорит о «сальса де томатес», – пояснил консул.
– О томатном соусе, выходит? – удивился я. – Какие же от него жертвы?
Консул взялся объяснять с улыбкой:
– То есть о другом значении вы и не слышали? Речь идет о древнем и бесчеловечном обычае в Андалузии, который, к сожалению, дожил и до наших дней, вопреки наказаниям, налагаемым за приверженность ему церковью и судьями. За все время моего консульства «сальса» дважды состоялась в Гранаде, и тогда не удалось дознаться толком подробностей, ибо соучастники, несмотря на практикующиеся в испанских тюрьмах решительные методы, охотнее бы согласились откусить себе язык, чем проронить словечко. Вот почему я могу сообщить лишь неточные, а может, и вовсе неверные сведения; если вас интересует тайна столь дикого рода, то попросите Падре рассказать вам о ней! Ибо его считают – впрочем, без доказательств за душой – приверженцем этой чудовищной мерзости; это подозрение и есть главная причина, по которой с ним избегают знаться!
Тут пришли еще несколько гостей, и наш разговор был прерван.
В следующее воскресенье я захватил на бой быков несколько особенно удавшихся фотографических снимков с последней корриды. Я хотел их подарить ему, но он даже и не взглянул на них.
– Простите, – сказал он, – но это меня вовсе не интересует.
Я сделал вид, что удивился.
– О, я не хотел вас обидеть! – пробормотал он. – Видите ли, я люблю, когда есть цвет – ярко-красный цвет крови… – Это прозвучало почти поэтически, когда этот бледный аскет произнес: «Красный цвет крови ».
Но мы разговорились, и в разговоре я совершенно внезапно спросил его:
– Мне страшно хотелось бы посмотреть «сальсу», не возьмете ли вы меня как-нибудь с собой?
Священник замолчал, его бледные истрескавшиеся губы дрожали.
– Сальсу?..  – переспросил он. – Хотите сказать, вы… знаете, что это такое?
– Разумеется! – солгал я.
Он снова посмотрел мне прямо в лицо; в это время взгляд его упал на застарелые рубцы у меня на щеках и на лбу, оставшиеся от участия в мензурных фехтовальных боях. Дрогнувшей рукой он потянулся к моему лицу и нежно огладил рытвины шрамов пальцем; эти знаки пролитой в ребячестве крови точно стали тайным пропуском, ибо священник торжественно произнес:
– О да, вас я возьму с собой!
Несколько недель спустя как-то вечером, часов около девяти, ко мне постучались. Я не успел еще крикнуть «войдите», как вошел Падре.
– Я за вами, – произнес он.
– Что вам угодно? – спросил я.
– Вы же сами знаете, – ответил он мне. – Готовы?
Я поднялся на ноги:
– Сию минуту! Могу ли я предложить вам сигару?
– Благодарю вас, не курю.
– А стаканчик вина?
– Сан воспрещает мне угождать животу без меры. Спешите!
Я взял шляпу и последовал за ним вниз по ступеням в лунную ночь. Молча шли мы по улицам – вдоль берегов реки Хениль, под обагрившимися свежим цветом пирровыми деревьями. Свернув налево, мы поднялись на гору Мавров и зашагали по Полю Мучеников. Впереди, купаясь в тепло-серебристых лучах, сияли снежные вершины Сьерры; кругом, над холмами, вспыхивали слабые зарева – шли они от землянок, в которых обычно ютились цыгане и иной сброд. Мы обогнули глубокую долину Альгамбры, почти доверху залитую морем зеленых вязов, миновали высокие твердыни династии Назаридов, прошли по аллее древних кипарисов к Хенералифе и кверху на гору, где последний маврский эмир, светлый Боабдиль, посылал свой прощальный привет канувшей Гранаде минувших лет.
Я посмотрел на своего странного спутника. Его задумчивый взгляд не замечал красы этой ночи. Лунный свет играл на его тонких бескровных губах, на ввалившихся щеках и в глубоких височных ямах. Вдруг мне показалось, что я уже целую вечность знаю сего аскета. Совершенно непроизвольно я понял, откуда бралось это узнавание: да ведь именно такие лица суровый Франсиско де Сурбаран рисовал у исступленных монахов!
Теперь дорога шла среди широколистных агав, что тянули ввысь, на высоту роста трех мужчин, свои жесткие, как древесина, цветочные стебли. Слышно было, как за горою шумит Дарро, разбивая буруны о скалы.
Вдали показалось трое мужчин в изодранных коричневых плащах; они еще издали привечали моего спутника.
– Это охранники, – заметил Падре. – Остановитесь здесь, я поговорю с ними.
Он направился к этим людям, которые, казалось, ждали его. Я не мог понять, о чем они вели речь – вернее всего, обо мне. Один из них оживленно жестикулировал, поглядывал на меня недоверчиво, размахивал руками и вскрикивал: Ojo, el caballero. Но мой спутник успокоил его, и в конце концов тот сам кивнул мне.
– Sea usted bienvenido, caballero, – поприветствовал он меня, снимая шляпу.
Другие двое караульных остались на своих постах, а этот третий пошел нас провожать.
– Он – патрон, manager всего дела, – пояснил Падре.
Пройдя несколько сотен шагов, мы подошли к землянке, ничем не отличавшейся от легиона других подобных жилищ, разбросанных по горным склонам Гранады. У входа в эту пещеру был расчищен небольшой участок, обнесенный кактусами. Там толпилось человек двадцать, но среди них цыган не было. В углу, меж двух камней, горел небольшой костер, а над ним висел котелок.
Падре полез в карман, вытащил один за другим несколько дуро и отдал их нашему провожатому.
– Этот народ страшно недоверчив, – сказал он. – Они берут только серебро.
Андалузец присел к огню и взялся проверять каждую монету, пробуя на зуб, стуча ею об камень. Потом стал считать. Вышло что-то около сотни в песетах.
– Не дать ли и мне ему денег? – спросил я.
– Не стоит, – ответил Падре. – Лучше играйте, это будет более безопасно.
Я не понял его:
– Более безопасно?  Каким же образом?
Падре улыбнулся:
– О, вы этим становитесь на более равную ногу… и в равную ответственность с этими людьми.
– А скажите, ваше преподобие, – воскликнул я, – вы сами-то почему не играете?
Он спокойно выдержал мой взгляд и ответил небрежно:
– Никогда не играю. Дрязги по ставкам… они не дадут мне получать чистую радость от созерцания.
Между тем подошли еще несколько подозрительных личностей, все закутанные в неизменное коричневое сукно, из которого андалузцы издавна шьют накидки.
– Чего же мы ждем? – спросил я одного из них.
– Луны, кабальеро, – ответил он. – Сперва она должна закатиться.
Мне предложили большой стакан агуардиенте. Я было отказался, но англичанин преподобный настоятельно втиснул его мне в руку.
– Пейте, пейте! – настаивал он. – Вы – в первый раз… может, вам это необходимо!
Другие также успели порядком выпить, но никто не шумел, лишь быстрый хриплый шепот нарушал безмолвие ночи. Луна спряталась на северо-западе, за Кортадура. Наружу из землянки вынесли несколько смоляных факелов и зажгли их. Из камней, валявшихся окрест, соорудили небольшой круг, то была арена. Вокруг нее вырыли лунки, в которых укрепили факелы, и в красном отблеске пламени медленно принялись разоблачаться двое мужчин. Оставив только кожаные штаны, они ступили в круг, уселись друг напротив друга и скрестили ноги по-турецки.
Только теперь я заметил, что в землю были горизонтально врыты два толстых бревна с вделанной в них парой железных колец. Между этими-то кольцами и расположились оба парня. Кто-то из присутствовавших сбегал в землянку, принес оттуда пару толстых веревок. Веревками обмотали туловище и ноги у каждого парня, крепко привязав каждого к бревну. Они оказались будто в тисках, лишь верхняя половина тела имела свободу движений.
Так сидели они, не произнося ни слова, курили свои папиросы и стаканами пили агуардиенте; им подливали раз за разом. Без сомнения, оба были уже сильно пьяны, что по их бездумно выпученным глазам делалось очевидным. А кругом, среди чадящих смоляных факелов, расположились остальные.
Вдруг позади меня раздался отвратительный, раздирающий ухо, визжащий лязг. Я обернулся: на круглом точильном камне кто-то неспешно заострял маленькую наваху. Он попробовал ее о ноготь большого пальца, отложил в сторону и взял другую.
Я обратился к своему спутнику:
– Итак, эта «сальса» – вид дуэли?..
– Дуэли? О нет, это подобие петушиного боя.
– Вот как! – воскликнул я. – И по какому поводу эти господа петушатся? Они затаили вражду друг на друга? Соперничают за женщину?
– Ничего подобного, – спокойно вымолвил англичанин. – У них нет ни малейшего основания биться. Быть может, они лучшие друзья… быть может, даже не знают друг друга. Они только хотят доказать свою смелость. Хотят доказать, что не уступают ни быкам, ни петухам… Это нечто вроде ваших немецких студенческих мензур.
За границей я всегда патриот, чему научился у британцев: «Если в моей стране так принято, значит, это правильно». Поэтому я ответил резко:
– Ваше преподобие, сравнивать глупо! И не вам об этом судить!
– Как знать, – заметил Падре. – В Геттингене я имел честь быть свидетелем отборной мензуры… Много крови там было, так много крови…
Между тем патрон действа уселся возле нас. Он вытащил из кармана засаленную записную книжку и огрызок карандаша.
– Кто ставит на Бомбито? – крикнул он.
– Я!
– Один песет!
– Два дуро!
– Нет, я ставлю за второго – за Лагартихило!
Пьяные голоса накладывались один на другой, и Падре схватил меня за локоть.
– Скомбинируйте ваши ставки так, чтобы вы проиграли, – крикнул он, – играйте один против многих, с этой бандой необходимо быть крайне осторожными!
Таким образом, я пошел на целый ряд предложенных мне пари, причем в каждом отдельном случае играл один против троих. И так как я ставил на обоих, то неминуемо должен был проиграть. В то время как manager  неуклюжими росчерками заносил на бумагу ставки, кругом из рук в руки переходили острые навахи. Сложив ножи вместе, их передали обоим борцам.
– Какую ты хочешь, Бомбито Чико, петушок мой? – смеялся точильщик.
– Давай уже сюда! Все равно! – зарычал пьяный.
– Я желаю свой собственный нож! – крикнул Лагартихило.
– Ну так давай и мне – мой! Так будет лучше! – прохрипел Бомбито.
Все ставки были учтены, и manager велел поднести обоим еще по стакану выпивки. Они опрокинули подачки залпом, отшвырнули папиросы. Каждому вручили красное сукно и пояс, которыми они крепко обвязали себе левую руку ниже локтя и кисть.
– Можете начинать, ребятишки! – крикнул патрон. – Раскройте ножи!
Выкидные клинки обеих навах показали стальные языки, когда пружинные шарниры зафиксировали лезвия с громкими неприятными щелчками. Оба борца хранили кажущуюся невозмутимость, замерев без движения.
– Начинайте же, зверушки! – повторил патрон.
Борцы сидели неподвижно, не шевелились.
Андалузцы начинали терять терпение:
– Отделай же его, Бомбито, бычок мой! Ударь его рожками в брюхо!
– Начинай, малый, я три дуро поставил на тебя!
– Какие из вас петушки – вы же сущие курицы, пара наседок!
И всеобщий нестройный хор загорланил:
– Курицы! Наседки! Кладите же яйца, птички трусливые!
Бомбито Чико вытянулся и ударил своего противника. Тот поднял левую руку; лезвие навахи глухо прошлось по толстому сукну. По-видимому, оба парня были настолько пьяны, что еле владели своими движениями.
– То ли еще будет, то ли еще будет, – разгоряченно шептал Падре. – Дайте только этим господам увидеть кровь!
Андалузцы не переставали натравливать одного на другого, то подбодряя, то желчно насмехаясь. Крики давили на уши:
– Курицы! Курицы-наседки! Ну что, отложили яйца?..
И вот они бросились друг на друга, сделав выпады едва ли не наугад. В первую же минуту один боец получил легкий удар ножом в левое плечо.
– Браво, милый мальчик, браво, Бомбито! Покажи ему, петушок, что у тебя и шпоры есть!
Они сделали маленькую паузу, отерли грязный пот со лба.
– Воды! – крикнул Лагартихило.
Им подали большие ковши, и они пили долгими глотками. Было видно, как они отрезвлялись. Их почти равнодушные прежде взгляды становились упорными, острыми; полные ненависти, глядели они друг на друга.
– Ты готов, курица? – прохрипел тот, что пониже.
Вместо ответа противник замахнулся и распорол ему щеку снизу доверху. Кровь тут же хлынула на голый торс.
– О, начинается, начинается… – забормотал возбужденный Падре.
Андалузцы молчали; жадно следили они за движениями того борца, на которого поставили свои деньги. А двое людей бросались друг на друга, а ножи все вонзались, все вонзались…
Блестящие клинки серебряными искрами вспыхивали в красных отблесках пламени, крепко впивались в суконные щиты на левых руках бойцов. Большая капля кипящей смолы упала одному из борцов на грудь – он и не заметил этого.
Так быстро мелькали в воздухе их руки, что невозможно было понять, достигали ли их удары цели. Лишь кровавые ручьи, прорезавшиеся всюду на теле, свидетельствовали о новых атаках.
– Стоп! Стоп! – вдруг закричал патрон.
Парни продолжали все дальше.
– Стойте! У Бомбито сломался клинок! – крикнул он снова. – Разнимите их!
Двое из присутствовавших вскочили, схватили фанеру, на которой сидели, и грубо бросили ее между борцами, потом подняли ее кверху – настолько, чтобы те не могли более видеть друг друга.
– Дайте сюда ножи, зверьки! – крикнул патрон.
Парни неохотно повиновались.
Острый глаз не обманул его; клинок Бомбито треснул пополам. У Лагиртихило нож срезал почти всю ушную раковину, и лезвие переломилось, ударившись о твердь черепа.
Парням налили по стакану, дали новые ножи, подняли разделитель…
И вновь они бросились друг на друга, как два петуха, обезумев, в слепой ярости, нанося удар за ударом… Бронзовые тела их окрасились в пурпур, из дюжины ран сочилась кровь. Со лба маленького Бомбито свисал истрепанный лоскут кожи, мокрые пряди темных волос залепили рану. Его нож запутался в повязке его противника, и последний нанес ему два-три глубоких удара в затылок.
– Убери эту тряпицу, если не трус! – крикнул маленький и сам сорвал зубами сукно с левой руки.
Лагартихило помедлил мгновение, а затем ответил на вызов. Бойня продолжалась; бессознательно парировали враги и после того своими левыми руками взаимные удары, и руки их через несколько минут оказались непоправимо, до алой пульпы, искромсаны. Вот у кого-то опять сломался клинок, опять поставили барьер, опять подали им спирта и пару новых ножей…
– Ударь его, Лагартихило, сильный бычок мой, ударь его! – крикнул один из мужчин. – Выпусти кишки этой бесполезной коняге!
И в ту минуту, когда подняли барьер, Лагартихило неожиданно нанес своему врагу страшный удар в живот; провернув лезвие, точно ключ в двери, рванул его снизу вверх – и ворох кишок выпал из длинной раны. Потом в мгновение ока он снова ударил его сверху – и попал ему под левый плечевой сустав, перерезав большую артерию, питающую руку…
Бомбито вскрикнул, скрючился, и могучий фонтан крови брызнул в лицо его врагу. Казалось, что, обессиленный, он должен был упасть, но он еще раз выпрямил свою могучую грудь, замахнулся и ударил ослепленного кровью оппонента; ударил его между двух ребер, поразив прямо в сердце.
Лагартихило всплеснул обеими руками, наваха выпала из правой. Его могучее тело безжизненно склонилось вперед, навстречу противнику. Умирающему Бомбито, из чьей раны по широкой дуге била ужасная алая струя, орошая мертвого врага, это зрелище будто придало сил. Как одержимый, он вновь и вновь вонзал ненасытную сталь в окровавленную спину Лагартихило.
– Перестань, Бомбито, храбрый малыш! Ты победил! – промолвил спокойно патрон.
И вот произошло самое чудовищное: Бомбито Чико, чьи последние жизненные соки влажным красным саваном заволакивали побежденного, крепко уперся обеими руками в землю и выпрямился что было мочи – так выпрямился, что из широкого разреза на животе масса внутренностей поползла вперед, точно выводок гадких желтых змей.
Он вытянул шею, запрокинул голову, и в глубоком безмолвии ночи раздался его триумфальный клич:
– Кукареку-у-у! 
Затем он рухнул замертво; то был его последний привет жизни… 
На мое сознание как бы спустился внезапно красный кровавый туман. Я ничего не видел, не слышал. Я погрузился в пурпурное, бездонно-глубокое море. Кровь заливала мне уши, нос. Хотелось кричать, но едва я открыл рот, как в тот потекла густая и теплая жижа, перекрывая дыхание… И хуже всего – этот отвратительный сладковато-соленый привкус на языке. Потом я почувствовал где-то острую боль, и мне понадобилось немало времени, чтобы понять, где ее источник. Пока шел бой, я прикусил палец от волнения – сточил до корня ноготь и взялся уже за мясо, – и он теперь саднил. Немалым усилием воли я разжал зубы – и очнулся наконец-то!
Какой-то из андалузцев ухватил меня за колено.
– Не произведете ли вы расчет по вашим ставкам, кабальеро? – спросил он.
Я кивнул, и он стал многословно объяснять мне, сколько я, по всеобщему мнению, проиграл, а сколько – выиграл. Зрители окружили нас. О мертвецах никто не заботился – деньги представляли больший интерес, деньги – всему голова!.. Я передал патрону горсть монет и попросил его распорядиться ими. Он стал считать и потом, под аккомпанемент хриплых криков, начал разбираться с каждым спорщиком по отдельности.
– Здесь не хватает, кабальеро, – сказал он наконец.
Я чувствовал, что он меня обманывает, но спросил, сколько с меня следует, и снова без лишних вопросов дал ему денег. Когда он после того заметил, что мои карманы еще не опустошены до конца, то предложил:
– Кабальеро, не хотите ли купить ножичек маленького Бомбито? Он привлечет к вам удачу – целые реки удачи!
Я приобрел наваху за пустячную цену. Андалузец сунул мне ее в карман.
Теперь на меня никто больше не обращал внимания. Я встал и, шатаясь, поплелся в мглистую ночь. Палец распух и болел; я крепко обвязал его платком. Глубокими, долгими вздохами пил я свежий ночной воздух.
– Кабальеро! – окликнул меня кто-то. – Кабальеро!
Я обернулся; навстречу мне шел один из давешних мужчин-зрителей.
– Меня послал патрон, кабальеро, – сказал он. – Не захватите ли вы с собой вашего друга?
Ах да, священник, мой Падре! Все это время я не видел его, не думал даже о нем!
Я снова вернулся, обогнул кактусовый плетень. На земле покоились две неубранные бесформенные груды в красных лужах. Священник, склонившись над ними, ласково гладил руками истерзанные тела. Но я точно заметил, что крови он не касался – только по воздуху двигались его руки, тонкие, ухоженные, почти что женоподобные…
Губы его шевелились в забытьи.
– Прекрасная сальса, – лепетал он, – дивный красный соус из этой парочки сочных томатов!
Пришлось отрывать его силой, ибо он не желал лишать себя зрелища. Выдавая что-то несвязное, он, шатаясь, побрел за мной на своих худосочных ногах.
– Перепил, видать! – бросил, смеясь, один из андалузцев, но я-то знал, что священник не взял в рот ни капли.
Патрон снял шляпу, и другие последовали его примеру.
– Vayan ustêdes con Dios, Caballeros! – произнесли мужчины в унисон.
Когда мы вышли на большую дорогу, Падре послушно проследовал за мною. Он взял меня под руку и забормотал:
– О, как много крови! Как много чудной красной крови!
Куском свинца повис он на мне; с большим трудом я дотащил его до Альгамбры. В какой-то момент мы сделали привал, присели на камень.
После долгой паузы мой спутник промолвил тихо и восторженно:
– О жизнь! Какими поистине чудными наслаждениями одаривает нас жизнь! И как же радостно, как это хорошо – жить!..
Подул пронизывающий холодный ветер, и стало очень зябко. Я слушал, как скрипел зубами англичанин по прозвищу Падре. Медленно, нехотя отступал его кровавый угар.
– Может, уже пойдем, ваше преподобие? – предложил я, протягивая ему руку.
Он поблагодарил.
Молча мы стали спускаться вниз, к спящей Гранаде.

Гранада (Альгамбра) 
Март 1905 

Сердца королей

Венец мой – в сердце, он не на челе, 
Его ничто не красит – он невидим, 
Его зовут стремленьем, и немного 
Найдется королей на этом свете, 
Которым дан в удел такой венец… 
Шекспир. «Король Генрих VI», часть 3, акт III, сцена I

Когда в конце сентября 1841 года герцог Фердинанд Орлеанский возвратился из летней резиденции в свой парижский отель, камердинер подал ему на золотом подносике целую кипу корреспонденции разного рода, которая накопилась за это время, ибо герцог не позволял пересылать к нему в летнее уединение ничего, даже важных известий. Среди всех этих писем находилось одно странное послание, которое более других заинтересовало герцога:

«Милостивый государь!
У меня есть несколько картин моей работы, которые я намереваюсь Вам продать. За эти картины я потребую от Вас баснословно высокую цену – все же достаточно ничтожную, в сравнении с теми богатствами, которые награбило Ваше семейство. Вы найдете эту цену весьма скромной, если сопоставите ее с исключительно высокой ценностью, какую эти картины, в смысле материальном, составляют для королевского дома, и даже будете благодарны мне за то, что я даю Вам возможность воспользоваться оказией. Впрочем, скажу Вам заранее, что я намерен делать с деньгами, который Вы мне заплатите. Я – старик, не имеющий ни семьи, ни личных интересов; живу маленькой рентой и этим довольствуюсь. Поэтому всю сумму я намерен завещать «Незапамятным Горцам». Вам, верно, известно, милостивый государь, что это за сообщество – честные люди, которые остались преданы традициям тех, кто казнил Луи Капета. Понятно, король, Ваш отец, изгнал это сообщество из Парижа и Франции, но оно держится теперь в Женеве и свободно там процветает; я надеюсь, что Вы еще не раз о нем услышите. Этим „Незапамятным Горцам“ я тотчас же по получении передам эти деньги, но при одном непременном условии: использовать их на пропаганду убийства короля. Я думаю, что подобное применение Ваших собственных денег едва ли покажется Вам симпатичным, но Вы должны согласиться, что каждый волен делать со своим доходом то, что ему заблагорассудится. При этом я вполне уверен, что такое предназначение Ваших золотых луидоров вряд ли побудит Вас отказаться от покупки. Вы во что бы то ни стало приобретете мои картины, и я даже требую, чтобы Вы написали мне скрепленное королевской печатью собственноручное письмо, в котором выразите благодарность за мое предложение.
Мартин Дролин»

Бесцеремонная откровенность этого письма, в котором не указывались ни число, ни адрес отправителя, произвела некоторое впечатление на избалованного герцога. Первое предположение, какое разделял и адъютант, что это письмо отправлено душевнобольным, как-то не укладывалось в голове герцога. Но редкостное любопытство, которым он всегда отличался – и которое однажды в Алжире почти уже стоило ему жизни, – побудило герцога поручить одному из своих адъютантов навести справки о фактах, упомянутых в письме, и доложить о результатах.
Это было исполнено на следующий же день. Адъютант, господин Туайон Жеффрар, донес герцогу, что в Женеве взаправду существует сообщество «Незапамятных Горцев». Правительство обнаружило этот союз два года тому назад; некоторых его членов заключило в тюрьму и более уже не придавало ему серьезного значения, ибо, по-видимому, все дело сводилось к нескольким экзальтированным, но вполне безопасным фразерам. А Мартин Дролин взаправду был художником – старцем, разменявшим восьмой десяток, который ничем не обращал на себя внимания в течение всей своей жизни. Уже десятки лет его было не слышно и не видно, ибо он никогда не покидал своей мастерской на Rue de Martyrs; уже долгое время он ничего не выставлял. В молодости же Дролин был, напротив, деятелен, писал много выдающихся картин, притом исключительно кухонных интерьеров. Одна из таких «кухонных сцен» была приобретена государством и размещена в Лувре.
Эти сведения, лишавшие необычайное послание всей его романтической окраски, мало обрадовали герцога Орлеанского.
– Этот господин, должно быть, необычайно высокого мнения об аппетите Бурбонов, – заметил герцог, – раз полагает, что мы так сильно интересуемся кухонными интерьерами! Я думаю, что едва ли необходимо отвечать этому чудаку. Ce drôle de Droling! – добавил он в сердцах, а адъютант засмеялся, что ему и подобало.
Но «чудак» держался, по-видимому, иного мнения в этом вопросе. По крайней мере, через несколько дней герцог снова получил от художника письмо, своей категорической определенностью далеко оставлявшее за собой первое. Дролин выражал свое недоумение по поводу того, что герцог до сих пор не посетил его, сетовал на старческие хвори и близкую смерть и указывал на то, что для обеих сторон будет лучше, если дело уладится как можно скорее и не будет расстроено его внезапной кончиной. Герцога он ожидал уже завтра утром, в полдвенадцатого, в мастерской, прося не являться раньше, ибо вылезать из кровати даже ради столь знатного гостя Мартин Дролин не имел ни малейшего желания.
Герцог вновь передал письмо своему адъютанту.
– Даже сейчас адрес не указал, – посетовал он. – Вероятно, для него не подлежит сомнению, что мы знаем, где он живет. Что ж, теперь мы взаправду это знаем! Как думаете, не последовать ли нам строгому наказу господина Дролина? Пусть завтра утром подадут экипаж, дорогой Туайон, но так, чтобы нам приехать к нему по крайней мере на полчаса ранее. Я думаю, он будет весьма потешен во гневе.
…И вот герцог вместе с господином Туайоном Жеффраром, задыхаясь, поднялся на четвертый этаж грязного надворного флигеля. Они постучались в большую желтую дверь, к которой была прибита старая дощечка с надписью: «МАРТИН ДРОЛИН».
Но они стучались напрасно, никто внутри не шевелился. Они кричали и барабанили в дверь крючками своих тростей. Эта осада, с каждой минутой становившаяся энергичнее, начинала искренне забавлять герцога. В конце концов, на пару с адъютантом устроил сущий переполох – когда еще такое доведется?
Вдруг из-за двери послышался дрожащий голос:
– Что такое? Что случилось?
– Вставайте, папа Дролин, вставайте! Гости пришли! – весело выкрикнул герцог.
– Я встаю тогда, когда мне заблагорассудится, – долетело в ответ, – а вовсе не когда вам желательно.
Но герцог был сегодня в ударе.
– Мы должны овладеть крепостью, – скомандовал он. – А ну… пли!
Они с адъютантом налегли на дверь, трещавшую по всем скрепам, лупцуя тростями и надсадно голося:
– А ну вставай, соня! Гости пришли! Вон из кроватки!
Кто-то глухо заворчал и заругался, затем послышались приближающиеся к двери шаркающие шажки.
– Куролесьте, сколько влезет, но вы не войдете, покуда я не умоюсь, не оденусь и не позавтракаю!
Герцог просил, увещевал, проклинал – и не получал ответа. Наконец, покорившись, вместе со своим адъютантом он присел на верхнюю ступень лестницы.
– Что ж, – заметил он, – я на собственном опыте был ознакомлен с малоприятным удовольствием ожидания в приемной, да еще и приемная тут на редкость убога. Этакое дело я абсолютно точно припомню!
Из мемуаров княжны Меттерних известно, что герцог действительно припомнил это. В ближайшие дни он с каким-то особенным наслаждением заставлял своих посетителей часами дожидаться в приемной. Часто, желая доставить себе удовольствие, он принимал только что прибывших просителей с целью заставить дольше дожидаться тех, которые сидели уже более трех часов.
Наконец у двери что-то зашевелилось. Послышались щелканье замка, отодвигание засова и глухой удар тяжелого железного болта. Дверь отворилась, и на пороге показался маленький человечек в костюме времен первого консульства. Наряд когда-то был почти элегантен, но теперь являл собою ворох грязных, поблекших и лоснящихся тряпок, и лишь бархатный черный галстук небывалых размеров сохранял абсурдную новизну. Маленькую морщинистую голову старика венчала копна грязно-белых распущенных волос.
– Я Мартин Дролин, – произнес этот оборванец. – Что вам угодно?
– Вы пригласили нас сегодня утром к себе… – начал было герцог, но тщедушный художник перебил его.
Он вытащил из кармана тяжелые серебряные часы и поднес их к носу его высокоблагородия:
– Я просил вас прийти ко мне в половине двенадцатого, не раньше. Который теперь час? Двадцать минут двенадцатого, и вы полчаса разыгрываете тут свои дурацкие шутки. За каждую мою картину вы заплатите мне за это на тысячу франков больше, ясно? Я научу вас вести себя цивильно, черт бы вас побрал! Кто из вас господин Орлеан?
Адъютант решил, что поведение старика в отношении его господина перешло уже всякие границы. Он счел своими долгом дать это понять, потому, указывая на герцога, произнес с ударением:
– Господин Дролин, перед вами Его Королевское Высочество герцог Орлеанский!
Маленький художник зашипел от злобы:
– Называйте этого господина как вам будет угодно, но уж мне предоставьте называть его тем именем, которое он носит. Да вы-то, собственно, кто такой? Не угодно ли вам будет представиться?
Герцог с минуту полюбовался безмолвным смущением своего спутника, затем изрек с изысканной любезностью:
– Позвольте вам представить, господин Дролин, мой адъютант господин де Туайон Жеффрар, подполковник второго кирасирского полка.
Дролин слегка поклонился:
– Я не знаю вас, милостивый государь, и даже не имею желания знакомиться ближе с подобными людьми. Я вас сюда не приглашал и не намерен вас принять. Поэтому вы можете идти.
Герцог, как почти все члены королевских домов, находился в полной зависимости от окружавших его лиц. Но он не был настолько глуп, чтобы не сознавать этой зависимости, и ненавидел этих людей, без которых он, собственно, не мог обойтись и одной минуты; ничто так не радовало его, как когда кто-нибудь из них попадал в неловкое положение. Поведение господина Дролина по отношению к его адъютанту, который невероятно гордился знатным своим происхождением от рода крестоносцев, настолько забавляло герцога, что хохот он сдерживал с превеликим трудом.
– Ступайте, дорогой Туайон, – сказал он. – Ждите меня внизу в экипаже. Господин Дролин прав – он может принимать лишь тех лиц, что ему приятны.
Но фыркавшему от злобы адъютанту, который после глубокого поклона молчаливо повернулся к лестнице, пришлось испытать такое удовлетворение, какое готово было вновь примирить его с сумасшедшим художником. Ибо вот что сказал господин Дролин:
– Если вы воображаете, господин Орлеан, что вы мне приятны, то вы жестоко в этом ошибаетесь – напротив, подобные вам мне в высшей степени несимпатичны. Я пригласил вас сюда лишь затем, что имею к вам дело. Прошу!
Господин Туайон оскалил зубы, лишь только за ним захлопнулась дверь. Как и все адъютанты, зависящие от своих шишкарей, в глубине души он не менее ненавидел герцога, чем герцог – его самого.
В то время как художник запирал замок, придвигал засов и снова укреплял поперек двери длинный железный болт, герцог осматривался в мастерской. В ней стояло несколько пустых мольбертов, на стенах висели почти совершенно потемневшие этюды и эскизы, по сундукам, ящикам и креслам были разбросаны выцветшие костюмы. Все было запылено и выпачкано. Герцог нигде не заметил картин. Покорившись, он опустился на табурет о трех ногах, стоявший посредине комнаты. Но не успел он сесть, как над ухом у него раздалось дребезжащее козлиное блеянье старика:
– Разве я дозволял вам садиться? По-видимому, даже простейших правил приличия не ведают в вашем достойном семействе, господин Орлеан! Что бы вы сказали, если бы я, будучи гостем, сел у вас без приглашения? Кроме того, это мой табурет!
На этот раз герцог был действительно ошеломлен; он вскочил на ноги.
Господин Дролин сбросил несколько старых тряпок с массивного кожаного кресла, выдвинув его несколько вперед, и произнес:
– Могу ли я просить вас сесть сюда?
– Пожалуйста, после вас, – столь же церемонно возразил герцог, давший себе слово доиграть эту комедию неуклонно и до конца.
Но Дролин стоял на своем:
– Нет, после вас! Я у себя дома, и вы мой гость.
Герцог опустился в кресло, Дролин засеменил к большому старому шкафу, открыл его и вынул оттуда прекрасной шлифовки венецианский графин и две рюмки.
– У меня редко кто бывает, господин Орлеан, – начал он. – Но когда ко мне приходит гость, то я обычно угощаю его рюмкой портвейна. Не угодно ли, прошу вас, едва ли вам подадут лучший даже во дворце, за столом вашего отца.
Он наполнил рюмки и одну из них передал герцогу. Совершенно не интересуясь, пьет ли тот, он поднял свою рюмку против света, нелепо погладил ее и опорожнил мелкими глотками. Герцог также выпил свою и должен был признать, что вино великолепно. Дролин сызнова наполнил рюмки, но, по-видимому, не намеревался заводить разговор о картинах. Поэтому начал герцог:
– Вы пригласили меня сюда, чтобы продать картины. Манера вашего письма знакома мне по Intérieur de cuisine в Лувре…
– Вы видели эту картину? – быстро перебил его художник. – И как она вам нравится?
– О, даже очень, – похвалил герцог. – Замечательно тонкая живопись с удивительным настроением.
Но слова его произвели совсем не то впечатление, какого он ожидал. Старик откинул тело назад, провел рукой по своей седой гриве и сказал:
– Вот как? Ну, это уже доказывает, что вы ничего, абсолютно ничего не смыслите в искусстве, что вы сущий варвар! Картина скучна, лишена всяческого настроения – словом, никуда не годится. Хорошо написана – это да, но, собственно, она не имеет ничего общего с искусством. Разве что в том коричневом горшке с отбросами слегка чувствуется Людовик Тринадцатый, и поэтому…
– В горшке… кто чувствуется? – переспросил изумленный герцог.
– Людовик Тринадцатый, – спокойно повторил Дролин. – Но его там мало, совсем уж мало. Это были первые слабые попытки, которые я тогда предпринял, беспомощный поиск. Грустно, что вам понравилась такая дрянь, господин Орлеан.
Герцог понял, что дипломатия в разговоре с этим чудаком ни к чему не приведет, и поэтому решил отбросить всякие фокусы и перейти к естественному, простому тону:
– Извините меня, господин Дролин, что я вам тут насочинил из вежливости. Дело в том, что картину вашу в Лувре я никогда не видел и поэтому совершенно не могу о ней судить. Впрочем, я действительно ничего не понимаю в искусстве – даже и половины того, что понимаю в вине. А вино ваше, в самом деле, великолепно.
Старик снова наполнил рюмку:
– Так пейте же, господин Орлеан. Итак, вы не видели моей картины и лжете мне тут, что она прекрасна? – Он поставил графин на пол и покачал головой: – Фу, черт возьми! Да по вам сразу видно – из королевского дома явились! Иного и ждать не приходится. – Старик смерил своего гостя взглядом, полным чудовищного презрения.
Герцогу становилось не по себе, он заерзал на стуле, медленно потягивая вино.
– Не поговорить ли о нашем деле, господин Дролин? – предложил он. – Я что-то не вижу нигде картин…
– Вы их увидите, господин Орлеан, одну за другой. Они стоят там, за ширмой.
Герцог поднялся.
– Погодите еще, посидите. Необходимо прежде, чтобы я пояснил вам ту ценность, которую картины эти имеют для вас и для вашего семейства.
Герцог молча сел. Дролин своими маленькими ногами забрался на табурет, обхватил руками колени. Он походил на очень старую и очень уродливую обезьяну.
– Поверьте, господин Орлеан, это не случайность, что я обращаюсь к вам. Я долго об этом думал и, уверяю вас, испытываю искреннее отвращение при мысли, что мои картины будут находиться в руках такого подлого семейства, как Валуа-Бурбон-Орлеаны. Но даже и наиболее ярые любители не дали бы мне за них той цены, какую заплатят Орлеаны, и это обстоятельство заставило меня уступить. Кто-то другой предложил бы мне свои условия, и я должен был бы принять их, если бы не пожелал отказаться от продажи. Вам же я могу попросту диктовать цену. Притом семья королей Франции до некоторой степени имеет право на эти картины, ибо в них – понятное дело, не в совсем обычной форме – содержится то, что в течение сотни лет, как и ныне, было самым святым для вашего дома…
– Я вас не совсем понимаю, – произнес герцог.
Мартин Дролин поерзал на табурете.
– О, вы меня поймете, господин Орлеан, – осклабился он. – Мои картины содержат в себе сердца французского королевского дома.
Герцог тут же пришел к непоколебимому убеждению, что имеет дело с помешанным. Если это и не представляло для него опасности – впрочем, в Алжире он уже не раз и не два доказывал, что не боится ее, – то как минимум делало перспективу дальнейшего сидения в студии Дролина бессмысленной и бесцельной. Невольно он бросил взгляд на дверь.
Старик подметил этот взгляд и улыбнулся:
– Вы мой пленник, господин Орлеан, так же, как и некогда ваш дед. Я предвидел, что вы захотите уйти, поэтому запер дверь. А ключ у меня тут, вот тут, в надежном кармане!
– Я не имею ни малейшего намерения от вас бежать, – возразил герцог; великолепная уверенность маленького человечка показалась ему действительно комичной. Герцог был высокий и сильный мужчина, он мог бы одним ударом сбросить старика на пол и отнять у него ключи. – Не покажете ли вы мне наконец какую-нибудь из ваших картин?
Дролин спрыгнул со своего стула и заспешил к ширме.
– Да-да, я собираюсь, господин Орлеан, вы будете довольны! – Художник вытащил довольно большое полотно в подрамнике, поволок его за собой и поднял на мольберт так, что картина обратилась к герцогу задней стороной. Он заботливо смахнул с нее пыль, затем встал сбоку и прокричал зычным голосом балаганного зазывалы: – Здесь можно лицезреть сердце одной из самых блистательных фигур французского королевского престола, одного из величайших прохвостов, какого только носила твердь, – сердце Людовика Одиннадцатого!
С этими словами он повернул картину так, чтобы герцог мог ее видеть. Она являла зрителю громадное голое дерево, у которого на сучьях болталось несколько дюжин голых и уже частью разложившихся висельников. В темной коре дерева было вырезано сердце с инициалами «L. XI».
Картина говорила герцогу о жестокой, ничем не приукрашенной жизненной правде. Отвратительные запахи тления исходили от нее – он испытывал такое чувство, словно ему необходимо было зажать себе нос. Герцог слишком хорошо знал историю Франции – и в особенности историю королевского дома – и потому сразу уловил смысл сего полотна: оно изображало знаменитый «сад» его августейшего предка, любителя виселиц, благочестивого Людовика Одиннадцатого. То, что художник предложил эту картину именно ему, даже при долголетнем начальствовании в Африке признанному деятелем гуманным и справедливым, сократившему столь излюбленное на том континенте повешение до минимума, казалось по меньшей мере безвкусным. К тому же и символизм автора, нарекшего свое детище ни много ни мало «Сердцем Людовика XI», казался ему слишком поверхностным. И действительно, только снисхождение к несомненно больному старику побудило его сохранить вежливый тон.
– Я должен вам сознаться, господин Дролин, – сказал он, – что если достоинства живописи в вашей картине и кажутся мне очень большими, то данный исторический мотив все же мало соответствует моему вкусу! Культ предков в нашем доме вовсе не заходит так далеко, чтобы мы восхищались всеми гнусностями полуварварских предков. Так что смею заметить, я нахожу образ несколько… – Герцог колебался, подыскивая мягкую характеристику.
Но художник подскочил к нему, радостно потирая ладони, стараясь уловить его мысль, пока та еще горяча:
– Ну? Ну? Каким именно?
– Пошлым, – наконец произнес герцог.
– Браво! – осклабился старик. – Браво, великолепно! Это и мое мнение. Но упрек ваш направлен абсолютно не в меня – нет, не в меня нисколько. Вы видите, все глупое и пошлое исходит от вашего дома. Послушайте, дорогой мой, идея эта, собственно, принадлежит не мне, а вашему деду.
– Кому?
– Отцу вашего отца, который ныне король Франции, моему близкому другу Филиппу Эгалитэ. Он дал мне эту мысль, когда мы возвращались с казни вашего дяди шестнадцатого Людовика. Впрочем, идея эта плоха лишь в художественном отношении, она прозрачна без меры, слишком грубо выражена и громоздка – неудивительно, что вы обратили внимание. И корова способна догадаться, что это гнусное сердце одиннадцатого Людовика. Впрочем, оно было одно из самых больших и отвратительно пахло; у меня каждый раз болела голова, когда я брал от него понюшку. Кстати, раз такой случай, угощайтесь? – Старик вытащил широкую большую табакерку и протянул ее своему гостю.
Герцог, будучи человеком жутко охочим до табака, взял щепотку и сунул ее себе в нос.
– Отменная смесь, – заметил старик. – Принц Гастон Орлеанский, Анна Австрийская и Карл Пятый. Ну, как вам нравится? Забавно же чихнуть останками своих блистательных предков?
– Господин Дролин, – сказал герцог, – ваш табак я смею похвалить, равно как и ваше вино. Но вы уж простите, речей ваших я совсем не понимаю.
– Что же в них непонятного?
– Каким образом предки мои замешаны в ваших картинах и в этом табаке?
– Неотесанный дурень, типичный Орлеан! – сипло выругался старик. – Право, вы еще беспросветнее, чем ваш дед, хотя, казалось бы, куда уж глупее – дать отставку своим министрам и призвать на их место жирондистов. Ну что ж, в этом он раскаялся под ножом гильотины. Итак, вы не понимаете, господин Орлеан? Так послушайте, что вам скажу: мои картины писаны сердцами королевского дома! Теперь понятно?
– Да, господин Дролин, но…
– И из этой табакерки, и из других я обычно одолжаюсь тем, что остается у меня от королевских сердец после живописи… поняли?
– Я прекрасно слышу, что вы говорите, господин Дролин. Вам нет надобности так кричать. Я только не вполне постигаю связь…
Художник вздохнул, но ничего не ответил. Молча подошел он к шкафу и вытащил оттуда пару маленьких медных пластинок, которые передал герцогу:
– Вот! В ящике лежит еще тридцать одна, я все их дарю вам. Вы получите их этаким неприятным дополнением к моим полотнам!
Герцог принялся внимательно изучать надписи на обеих пластинках, после чего сам прошел к шкафу и занялся остальным его содержимым. Надписи эти свидетельствовали, что пластинки происходят от урн, сохранявших сердца королей, принцев и принцесс дома. Постепенно он начинал понимать.
– Откуда у вас это? – спросил он. Против воли в интонацию его вкралась некоторая надменность.
– Я их купил, – ответил старик в том же тоне. – Вы, вероятно, знаете, что художники часто интересуются всякой рухлядью и старым хламом.
– Так продайте мне снова эти пластинки.
– Говорю же, я их вам подарю. Можете привесить их снизу, под моими картинами, я вам укажу, какая к какой относится. Вот эта, – он взял одну пластинку из рук герцога, – относится к одной из моих наиболее веселых работ. Сейчас вы ее увидите.
Он повесил пластинку на гвоздь внизу мольберта, снял с оного картину и прислонил ее к своему табурету. Затем пружинистой походкой художник снова прогулялся за ширму и в скором времени выволок из-за нее новый холст, очень масштабный.
– Помогите мне, пожалуйста, господин Орлеан: вес немалый, – попросил он.
Герцог ухватился за тяжелый подрамок и поставил картину на мольберт. Когда они оба отступили назад, старик стукнул пальцем по медной пластинке и прочел:
– «Здесь можно видеть сердце Генриха Четвертого, первого Бурбона! Оно было слегка повреждено кинжалом Франсуа Равальяка – мужа необыкновенно высоких принципов».
Картина изображала огромную кухню; большая ее часть была занята циклопических размеров очагом с многочисленными устьями, из коих выбивалось пламя. Над всеми этими устьями стояли кухонные горшки, и в них варились живые люди. Иные тщились выбраться, другие хватались за своих соседей; их перекашивали ужасные гримасы. Звериным страхом и чудовищной мукой лучились все эти изголодавшиеся лица. На одном из изразцов бурой плиты было нарисовано сердце с инициалами Генриха IV.
Герцог отвернулся.
– Я ничего не понимаю в этом, – сказал он.
Дролин громко рассмеялся:
– Не понимаете, несмотря на то, что в каждом учебнике читаются великие слова: «Я бы желал, чтобы каждый крестьянин в воскресенье имел курицу в своей кастрюле»? Да вы гляньте – разве не чудесны эти королевские ощипанные птахи? Поистине, эта плита и есть королевское сердце! Не хотите ли отведать малую толику этого Бурбона? – Он вытащил из шкафа другую табакерку и протянул ее герцогу. – Осталась лишь малость, но угощайтесь. Хорошая смесь – Генрих Четвертый и Франц Первый! Попробуйте – эта забивка навевает поистине зверские мысли!
– Вы хотите сказать, господин Дролин, – уточнил герцог, – что этот табак, этот темно-коричневый порошок… получен из сердец обоих государей?
– Это, именно это я и хочу сказать, господин Орлеан. У этого табака нет и не может быть иного происхождения, ведь я сам выверял пропорции.
– Так откуда же у вас сердца?
– Я купил их – разве не было уже сказано? А… вас подробности интересуют! Ну так слушайте. – Художник пододвинул герцогу кресло и снова вскочил на табурет. – Пти-Радель… приходилось ли вам когда-либо слышать о Пти-Раделе? Нет? Ну, вы необразованный, настоящий Орлеан, я это сразу заметил. Ваш дед был в большой дружбе с архитектором Пти-Раделем. И вот однажды Комитет поручил Раделю демонтировать все безвкусные королевские гробницы в криптах коммуны Сен-Дени и аббатства Валь-де-Грас. Должен вам сказать, он выполнил это превосходно. Затем ему предстояло проделать ту же операцию в иезуитской церкви на Рю Сен-Антуан – ваш дед уведомил меня об этом. О да, благородный Филипп сказал: ступай с ним, там ты сможешь задешево разжиться мумией! Вы, вероятно, понимаете, о чем речь, господин Орлеан? Нет? Ну, мумия – это мумия, это останки забальзамированного тела, которыми пользуются в качестве красителя. И как же дорога моему сердцу эта краска! Вы можете себе представить, как я был рад случаю дешево приобрести ее. В иезуитской церкви мы нашли сосуды с набальзамированными сердцами королей и принцев; эти урны Пти-Радель разбил в куски, а я купил у него медные дощечки и сердца.
– И вы натерли себе краски из сердец?
– Ну разумеется, а то что же? Это единственное, на что пригодны сердца королей. Впрочем, я преувеличиваю, они неплохи и в качестве нюхательного табака!.. Угощайтесь, Генрих Четвертый, Франц Первый…
Герцог уклонился:
– Разрешите мне отказаться, господин Дролин.
Старик захлопнул табакерку:
– Как вам будет угодно. Но напрасно вы не пользуетесь случаем. Вам никогда больше не представится возможности занюхать щепотку королевских сердец.
– Значит, все то, что не пошло в табак, попало в картины?
– Разумеется, господин Орлеан! Мне казалось, что вы уже давно это поняли. Каждое сердце семейства Валуа-Бурбон-Орлеанов вы найдете в одной из моих картин. Но не один лишь факт нахождения мертвой материи в них так будоражит; не таким образом намечал я свою творческую амбицию. Какое сердце желали бы вы видеть теперь?
– Людовика Пятнадцатого, – выбрал наобум герцог.
И вскоре новая картина появилась на мольберте; вся она была выдержана в темных тонах, даже телесные цвета были насыщены тускло-коричневым оттенком.
– По-видимому, вы потратили тут много мумии, господин Дролин, – заметил герцог. – Разве же это сердце было так велико?
Старик засмеялся:
– Нет-нет, оно было очень маленькое… почти что сердечко мальчика, хоть королю к моменту смерти и стукнуло шестьдесят четыре. Но тут я использовал и другие сердца – регента, герцога Орлеанского, а также графинь де Помпадур и Дюбарри. Это целая эпоха, и она разворачивается у вас на глазах!
Картина изображала массовый свальный грех – неисчислимое количество мужчин и дам льнули друг к другу, пробирались поверх лежащих тел. Многие были без одежды, но у некоторых сохранились приметы эпохи – парики-аллонж, кружевные платья, жабо. Но у всех у них вместо голов на плечах торчали обтянутые тонкой пергаментной кожей черепа. В их позах было что-то от скотов или псов; фигуры, одежды, телеса – все было мастерски выписано, но пара отвратительных инфернальных штрихов делала и без того сомнительное зрелище абсолютно непотребным. Это дикое сплетение жизни и смерти – зверя и человека – настолько гармонировало, что картина производила на зрителя чудовищное впечатление.
Дролин, от которого не ускользало ни малейшее движение гостя, указал герцогу на графин:
– Прошу, наливайте себе, господин Орлеан. Ваш тихий ужас для меня донельзя удовлетворителен!
– Эта картина кошмарна! – заявил герцог категорично.
Старик закаркал от удовольствия:
– Значит, она удалась! Противно, прямо-таки корежит – словом, по-королевски! – Он внезапно посерьезнел. – Поверьте, господин Орлеан, мне стоило невероятных мук написать эти картины. Ни один демон из ада Данте не ровня тем тварям, что восставали ко мне из потаенных недр королевских сердец…
– Прошу вас, достаньте другую картину! – Герцог пошел за ширму, где увидел целый ряд полотен на рамах, повернутых лицевой стороной к стене. Он взял первые попавшиеся и водрузил их на мольберт.
– А… к вам воззвало сердце Карла Девятого! – заметил старый Дролин. – Ни одно так не жаждало крови, как это!
Герцог увидел широкую реку, медленно влачившую свои воды сквозь мглу сумерек, среди низких берегов. Длинная баржа, груженная трупами, взрезала мутную зыбь. На корме, выпрямившись, застыл капитан – тощая, укутанная в царский пурпур фигура с бледным гноящимся лицом, с застывшим безумным взглядом, обращенным вперед. Мощным багром отталкивался он ото дна – так сплавляя свою страшную кладь все дальше и дальше вниз по течению.
Другая картина показалась герцогу еще ужаснее. Она изображала труп мужчины, уже успевший окончательно разложиться. Из глазных впадин выползали черви. Трупоеды-жуки, черные с алым узором, объедали нос и рот. Над разверстой раной живота сидели два изумительно написанных коршуна; один с головой и шеей глубоко зарылся в нутро, другой работал клювом над вырванными внутренностями. У ноги виднелась стайка крыс, жадно глодавших полусгнившие пальцы.
Герцог отвернулся, бледный как полотно, чувствуя подкатывающую тошноту. Но старик требовательно схватил его за рукав:
– Нет, нет, взгляните повнимательнее на эту картину, она – моя лучшая и вполне достойная вашего великого предка Людовика Четырнадцатого! Вы не узнаете его?.. Ведь это он произнес эти наглые слова: «Государство – это я!» – так вот вам в неприкрашенном виде то государство, которым и он был, гнилое, изъеденное, разорванное, истлевшее.
Герцог опустился в кресло, повернувшись спиной к полотнам. Он наполнил свой стакан и сделал несколько глотков:
– Вы меня извините, господин Дролин, но работы ваши требуют сильных нервов.
Художник подошел к нему и протянул ему свой стакан:
– Пожалуйста, налейте и мне. Благодарю вас. Выпьемте, господин Орлеан, за то, что я наконец, наконец… освободился от этого проклятия.
Рюмки зазвенели одна о другую.
– Теперь я свободен, – продолжал старик, и в дрожащем голосе его явилась радостная нотка. – Все эти ужасные сердца написаны, а то ничтожное, что у меня от них осталось, рассыпано по табакеркам. Дело моей жизни окончено, никогда больше мне не нужно будет брать в руки кисть. Когда вы сегодня после обеда пошлете за картинами, так велите также захватить и все мои принадлежности. Этим вы мне очень поможете. – И потом он крикнул почти страстно: – И никогда, никогда больше мне не придется смотреть на весь этот ужас! Я свободен, совершенно свободен! – Он придвинул свой табурет к креслу герцога и обеими ладонями сжал его правую руку: – Вы – Орлеан, вы сын короля Франции! Вы знаете теперь, как я ненавижу ваше семейство. Но в эту минуту я так бесконечно счастлив, что почти способен забыть те чудовищные муки, которые в течение десятков лет пришлось терпеть мне благодаря вашему семейству! С тех пор как стоит свет, ни один человек не влачил более ужасной жизни… Слушайте, я расскажу вам, как все это произошло. Должен же это знать хоть один человек; почему бы не быть ему наследником престола этой злополучной страны?
…Я уже говорил вам, что это дед ваш, Филипп Эгалитэ, подал мне мысль купить королевские сердца и таким образом дешево приобрести мумию. Он был моим хорошим другом и часто меня навещал; ему я обязан и тем, что мою картину государство приобрело тогда для Лувра. Эта кухонная сцена была первой вещью, в которой я использовал сердце: из презрения к королю я применил ничтожную долю сердца Людовика Тринадцатого для окраски горшка с отбросами. Дешевая и безвкусная выходка! Впрочем, в то время мое отношение к вашему дому было несколько иным. То верно, я ненавидел короля и австрийку, но не сильней остальных парижан. А Филипп ведь был моим хорошим другом! Его гнев к собственному кровному семейству был значительно сильнее моего, гнева постороннего… и то был он, кто дал мне мысль использовать эти королевские сердца не только в качестве материала, но и как предмет идейного содержания. Это он навязал мне банальную идею написать сад Людовика Одиннадцатого, выставив сердце этого короля в его настоящем свете. Скажу вам, господин Орлеан, я был тогда в восторге от идей вашего деда! У меня в распоряжении было тридцать три сердца, и из них – восемнадцать королевских. Я мог в восемнадцати картинах написать историю Франции такой, как она запечатлелась в сердцах этих королей, я мог использовать для этих картин их собственные сердца! Можете ли вы вообразить себе что-то более заманчивое для художника? Я тотчас же приступил к работе, начал холст Людовика Одиннадцатого, параллельно изучая историю моей страны, в коей не очень-то много, как оказалось, смыслил. Ваш дед доставлял мне книги, которые только он и мог раздобыть, а еще множество секретных актов, дневников, мемуаров из Сорбонны, из королевского замка, из муниципалитета. В течение долгих лет я погружался в сочащуюся кровью историю вашего дома и отслеживал весь жизненный путь каждого из ваших предков до последнего их вздоха, и все более и более росло во мне осознание, какую же страшную работу я взваливаю на свои плечи. Ведь каждая картина должна была представлять собою квинтэссенцию королевского сердца… но все, что я был в состоянии придумать самого ужасного, всегда бесконечно отставало от истины. Работа моя была настолько громадна, требовала такого колоссального количества чудовищных мыслей, когда-либо роившихся в мозгу человека, что с каждым разом я приходил все в большее и большее отчаяние, сгибаясь под бременем этой непосильной, мерзостной цели. Грехи Валуа, Бурбонов и Орлеанов были настолько чудовищны, что я не видел возможности побороть их силу искусством. Разбитый в борьбе, поздно ночью я плелся к своей кровати, чтобы с раннего утра вновь приняться за ту же работу; чем глубже погружался я в эту кровавую трясину проклятого безумия, тем более несбыточной казалась мне возможность когда-либо с безумием совладать. Так росла во мне смертельная ненависть к королевскому дому, а заодно и ненависть к тому, кто обрек меня на эти душевные муки. Я готов был удушить вашего деда. В то время он подолгу был вдали от меня, и я был рад, что не видел его. Но в один прекрасный день он, взволнованный, влетел в мою мастерскую. За свою слабость перед жирондистами он был признан изменником, и люди Дантона гнались за ним по пятам. Ваш отец был умнее, он неуклонно держался якобинцев, покуда не бежал вместе с Дюмурье. И вот Филипп умолял меня защитить его, спрятать куда-нибудь… о, да во всем Париже трудно было найти человека, который бы с большей радостью выдал его палачу! Я тотчас же послал своего слугу в Комитет, запер дверь и держал его как пленника, пока его не забрали гвардейцы. Десять дней спустя он был казнен, в награду за свой патриотический поступок я выпросил себе его сердце.
Герцог перебил его:
– Но не могли же вы работать свежим сердцем?
– Разумеется, нет. Но времени у меня было много! Слишком много – я должен был употребить сперва все другие сердца. Сердце вашего деда я забальзамировал и поместил на просушку длиной в целых тридцать шесть лет; оно дало великолепную краску. Она в моей последней картине – погодите, я вам покажу ее. – Он прыгнул за ширму и вытащил другой подрамник. – Вот, господин Орлеан! Часто, часто я слышал, как билось оно… на том самом стуле, на котором вы теперь сидите, – сердце вашего деда, герцога Орлеанского, Филиппа Эгалитэ.
Герцог невольно прижал руки к груди, чувствуя, будто должен крепко держать собственное сердце, чтобы ужасный старик не мог вырвать его. Еле решился он взглянуть на картину.
На заднем ее плане стальная решетка со множеством острых наконечников протянулась вдоль всего полотна. На переднем плане были воткнуты в землю сотни копий, и на всех тех копьях, как и на остриях решетки, торчали отрубленные человеческие головы. Копья были расположены в форме сердца, причем так, что решетка своими двумя полуокружностями представляла собой его верхнее очертание. Также и внутренность «сердца» была заполнена копьями, поэтому казалось, будто эти нечестивые цветы вырастают из бурого фона. Но над копьями, в серовато-желтом воздухе, парила расплывшаяся маска, представлявшая одну сплошную демонически смеющуюся гримасу. И эта маска, при более внимательном взгляде тоже отрубленная голова, имела, опять-таки, форму сердца – характерную грушевидную форму сердца членов Орлеанского дома. Герцог не знал своего деда, но сходство этой рожи с отцом его и даже с ним самим бросилось ему в глаза. Все более и более охватывал его томительный страх, он не мог оторвать взгляд от этой ужасной галереи гильотинированных голов.
И, точно издали, прозвучал над ухом его голос старика:
– Приглядитесь получше, господин Орлеан, это все портреты! О, мне немалого труда стоило получить их от всех этих господ. Вам угодно знать, чьи это головы, над которыми дед ваш вон там – вы только взгляните на него! – радуется всем своим сердцем? Это головы всех тех, кого он казнил, и Луи Капет, которого вы называете Людовиком Шестнадцатым, здесь же. А хотите полный список? – Старик порылся в кармане своего сюртука и вытащил пожелтевшую от времени книжечку. – Примите же, господин Орлеан, духовное завещание Филиппа Эгалитэ своему племяннику, наследнику французского престола. В эту записную книжку он аккуратно вносил имена тех лиц, которых возводил на эшафот. Таков был его спорт – благодаря ему дед ваш и сделался якобинцем. Вот-вот, возьмите эту королевскую исповедь. Я ее приобрел у его палача – заплатил ему целых пять ливров!
Герцог взял книжечку и стал ее перелистывать. Но он не мог прочесть ни одного слова – буквы сливались у него перед глазами. Тяжело опустился он в кресло.
Художник подошел к нему маленькими шажками и встал против него:
– Уже одно созерцание этой картины приводит вас в ужас? В таком случае тот, чьим сердцем я писал ее, был иной человек… сердце его рассмеялось бы, если бы он увидел ее, так же, как он теперь там смеется! Право, я соорудил ему великолепный памятник… Но теперь вы, может быть, поймете, господин Орлеан, что́ мне пришлось испытать. Видите ли, я сблизился с душою каждого из ваших предков. Вот тут, в этом старческом теле, которое вы видите перед собой, все побывали – Людовики и Генрихи, Францы, Карлы и Филиппы. Я стал одержим ими, как бесами, я должен был снова совершить все их преступления. Вот какова была моя работа. Вообразите только – я не как какой-то несчастный сумасшедший бессознательно впадал в свой недуг, а каждый раз чудовищным усилием воли искусственно вызывал в себе безумие. Недели и месяцы требовались мне, чтобы проникнуть в ад ваших королевских амбиций и фантазий, чтобы ринуться в бездны их мыслей, в их ядовитый дух. Едва ли существует средство, господин Орлеан, которым бы я не пользовался для этой цели. Я постился и умерщвлял свою плоть, чтобы пережить в себе религиозно-кровавые экстазы, столь бесконечно далекие нашим современным понятиям. Ежедневно напиваясь, я впадал в состояние безудержного амока, но в моем наиболее диком бреду всегда лишь отражалась незлобивая фантазия безобидного Мартина Дролина. Тут у меня явилась мысль попытаться сделать королевский табак, я истер небольшую долю каждого из моих сердец и пользовался ею как нюхательным средством. Вы сами нюхаете табак, господин Орлеан, вы знаете, как щекотание хорошей смеси действует на слизистые носа, как кажется, что смесь проясняет мозг, точно освобождая от какой-то тяжести, прочищая. Но наряду с этим исключительно приятным чувством я испытывал и нечто иное. Мне казалось, что душа короля, чье сердце я втягивал ноздрями, овладевала моим мозгом. Она крепко в нем укоренялась, загоняла в дальний угол дух Мартина Дролина и делалась новым владельцем тела. А мое маленькое «я» было лишь в силах наносить на полотно кровавые королевские причуды… цветами из королевских сердец. Да-да, господин Орлеан, вы видите во мне одновременно всех ваших предков вновь возродившимися в моем мозгу, всех – от вашего деда и вплоть до Филиппа Пятого, первого Валуа, окровавленными пальцами водрузившего на свою голову корону Капетингов. И вновь они проявили свою душу во мне, со мною, в моих картинах. Ведь я – художник! Я как бы прообраз женщины, которую все они бесчестили, с которой произвели на свет своих и в то же время моих детей, – вот эти картины. Да-да, художник – неопытная проститутка, он заманивает к себе мысли, отдается им, покоряется, а потом, не совладав с процессом вовремя, в чудовищных муках рождает свои ублюдочные произведения. – Голос старика звучал глухо, почти надтреснуто, но вот окреп и прибавил в горечи. – Я – живая наложница мертвых королей Франции. И вам, господину Орлеану, последнему отпрыску дома, я представляю счет за эти ночи любви… Возьмите себе взамен плоды их. Если они нехороши, то это – вина ваших отцов.
Он передал герцогу большой лист со списком картин и обозначением их цен.
Герцог сложил его и сунул в карман:
– Сегодня после обеда я пришлю вам деньги и вместе с тем прикажу захватить картины. Укажите моим людям все то, от чего бы вы желали освободиться. Благодарю вас, господин Дролин. Могу ли я на прощание подать вами руку?
– Нет, – ответил Мартин Дролин, – ибо вы есть Орлеан!
Герцог молча поклонился.

Тринадцатого июля 1842 года герцог Орлеанский выехал в Нейи-сюр-Сен в карете, запряженной двумя лошадьми. У Тернских ворот лошади понеслись галопом. Герцог, пытаясь спастись, выпрыгнул из коляски на мостовую и разбил голову. Его снесли в ближайшую бакалейную лавку, где он и скончался через несколько часов, окруженный членами королевской семьи.
По счастью, он оставил завещание, и в нем бросался в глаза один странный пункт, в котором герцог обещал свое сердце художнику Мартину Дролину, проживающему на Rue de Martyrs, 34. Вероятно, король Людовик Филипп, в силу предоставляемых ему законом прав, наложил бы вето на такое распоряжение сына, но это и не потребовалось, ибо старый художник преставился сам – за несколько месяцев до рокового случая.
По-видимому, картины его исчезли. В завещании герцога о них ничего не говорится, а в дневниках его адъютанта, господина Туайона Жеффрара, вырезано единственное место, в котором, вероятно, о них упоминалось.
Следовало бы сходить в Лувр и поискать сердца французского королевского дома. Их можно найти в картине Дролина «Intérier de cuisine», по каталожному номеру 4339.

Рагуза (Сицилия) 
Май 1907 

Господа юристы

Рыбам, хищным животным и птицам дозволено пожирать друг друга, потому что у них нет справедливости. Но людям Бог дал справедливость. 
Исидор Севильский, архиепископ Гиспалы. «Этимологии, или Начала», том XX

– Поверьте, господин асессор, – сказал прокурор, – юрист, который, скажем, после двадцатилетней практики не приходит к абсолютному убеждению, что всякий, без исключения, приговор – в каком бы то ни было смысле – позорно несправедлив… так вот, такой юрист – совершенный болван! Все мы знаем: уголовное право – самая реакционная вещь, какая только существует. Три четверти параграфов всех существующих уложений о наказаниях, уже со дня вступления их в законную силу, не отвечают более духу времени – они родились старцами, как сказал бы мой секретарь, который, как вам известно самый остроумный человек в нашем городе.
– Да вы явный анархист! – рассмеялся в ответ председатель суда. – За ваше здоровье, господин прокурор!
– Prosit, – отвечал последний. – Анархист, говорите? Что ж, пожалуй. По крайней мере, таковым считаюсь я в нашей компании, в среде представителей судебной власти. И я руку дам на отсечение, что все вы, господа, и в особенности вы, герр председатель, совершенно разделяете мои убеждения.
– Вот в Берлине в настоящее время готовят к выпуску новое издание, исправленное и дополненное, нашего уголовного уложения, – заметил с улыбкой председатель. – Вы тогда напишите письмо с предложениями – и пошлите в комиссию; быть может, от вас и в самом деле чего-нибудь путного наберутся.
– Вы уводите разговор в сторону, – сказал прокурор, – и тем самым доказываете, что согласны со мной. Предложения? А что толку от них? Ни ко мне, ни к кому-либо другому не прислушаются, вот в чем беда. Маленькие улучшения мы можем сделать – выкинуть два-три самых глупых параграфа, – но коренная переработка невозможна. Уголовный кодекс сам по себе есть неслыханнейшая несправедливость.
– Позвольте! – воскликнул председатель.
– Отвечу вашими же словами, – продолжал, не смущаясь, прокурор. – Вы вспомните, банкир, которого мы на днях отправили за злостную растрату на четыре года в тюрьму, при оглашении приговора воскликнул: «Этого я не переживу!» И достаточно было только поглядеть на него, чтобы понять – он говорит сущую правду, живым ему оттуда не выйти. По другому делу мы присудили к такому же наказанию пароходного кочегара, обвиненного в изнасиловании, и этот морщинистый нетопырь произнес совершенно довольным тоном: «Благодарю, господа судьи, такое наказание как раз по мне. Не так уж и плохо – поступить на полное довольствие». И вот вы тогда сказали мне, господин председатель: «Как же это несправедливо, что одному мучительная погибель, другому – устроение по жизни. Каков скандал!» Помните эти слова?
– Разумеется! – ответил председатель. – И я полагаю, что все присутствовавшие тогда в заседании разделяли это мнение.
– Не смею усомниться, – продолжил прокурор. – Вот вам скромнейший из примеров неизбывной несправедливости всякого наказания. Вы скажете – в обоих данных случаях я, в качестве представителя прокуратуры, а также господа судьи поддались влиянию, как это – тут буду откровенным – происходит каждый раз, пока мы окончательно не костенеем, пока не превращаемся в машины без воли, в живые параграфы. К банкиру, в доме которого нас гостеприимно принимали, которого в ином отношении мы уважали и ценили, мы старались отнестись снисходительно и все же не могли назначить ему менее четырех лет за преступление, разорившее сотни мелких состояний. С другой стороны, нас с первых же слов возмутило наглое, вызывающее поведение кочегара – другому на его месте присудили бы половинную меру наказания. И, несмотря на это, банкир оказался наказан несравнимо сильнее. Что для бесхитростного простолюдина краткосрочная высидка в тюрьме за кражу? Ничего! Он отбудет наказание и выбросит его из головы следующим же днем. Но адвокат или чиновник, совершивший ничтожную растрату и присужденный хотя бы к одному дню ареста, уже потерян для жизни: его извергнут из своего звания и в социальном отношении сделают погибшим человеком. И где тут справедливость? Могу привести еще более резкий пример. Что есть тюрьма для человека универсального образования и тонкой культуры, для того же Оскара Уайльда? Справедливо он осужден или нет, относится ли осудивший его знаменитый параграф к Средним векам или не относится – все это совершенно безразлично. Главнее то, что такое наказание для него в тысячу раз суровее, чем для любого другого. Все современное уголовное право построено на принципе всеобщего равенства, которого мы не достигли пока и, быть может, не достигнем никогда. Вот почему почти всякий приговор при каких угодно обстоятельствах несправедлив. Фемида – богиня несправедливости, а мы, господа, слуги ее!
– Не понимаю вас, господин прокурор, – заметил один коротышка – земский судья. – Как же вы с такими взглядами не повернетесь к госпоже Фемиде спиной?
– Причина до боли проста – я человек несвободный, у меня семья. Поверьте мне, что даже то мелкое жалованье, которое мы все так браним, крепко привязывает к судейскому креслу большинство из нас. Помимо того, я и на другом поприще натолкнусь неминуемо на то же самое. Вся наша общественная система стоит на несправедливости.
– Допустим, что это так, – сказал председатель. – Но вы сами утверждаете, что тут ничего не изменишь! К чему тогда ковырять больную рану, какую мы не в силах залечить?
– Больная рана… как метко замечено! Но то, право, приятная боль, – ответил ему прокурор. – После каждого приговора я ощущаю во рту какой-то противный, горький вкус, а что вы также испытываете нечто подобное, доказывают те ваши слова, которые я только что привел… Я чувствую себя машиной, рабом жалких печатных строк, и вот, на свободе я, по крайней мере, хотел бы иметь право об этом думать… знаете ли, так вот, за кружкою пива! – Он поднес означенный сосуд к губам и опорожнил и после продолжил задумчиво: – Видите ли, господа, в следующий вторник мне опять предстоит присутствовать при смертной казни. От одной этой мысли становится жутко…
Референдарий навострил уши.
– Герр прокурор! – воскликнул он. – Не возьмете ли меня с собой? Мне вот страшная охота посмотреть казнь – прошу вас!
Прокурор посмотрел на него с горькой улыбкой.
– Ну конечно, – промолвил он, – конечно. Точно так же и я напрашивался в первый раз. Я скажу – отступитесь, не нужно это вам, но вы, конечно, встанете на своем. И пусть я даже и откажу – не сегодня, так завтра вас охотно возьмет с собой другой коллега. Хорошо, идемте – обещаю, вам будет так стыдно, как никогда в жизни.
– Спасибо, – сказал референдарий и поднял свой стакан. – Премного вам благодарен! Разрешите за ваше здоровье, господин прокурор?
Прокурор не ответил – он сидел погруженный в свои мрачные думы.
– Знаете ли, – обратился он к председателю, – то скверно, что преступление само по себе, даже самое жалкое и самое гнусное преступление, убеждает нас в том, что оно выше, о, много выше нас, «жрецов правосудия»! Что в своей глубочайшей низости оно выказывает величие, способное в пух и прах разнести все наши старые, захудалые формулы; что оно, как жар, расплавляет сковывающие нас панцирем законы и параграфы; что мы, как червячки, ползаем перед ним в грязи.
– Спорная мысль! – заметил председатель.
– О, я расскажу вам об одном таком случае, – продолжил прокурор. – Это – самое неизгладимое впечатление в моей жизни. Случилось это четыре года назад, 17 ноября, в Саарбрюккене, когда мне пришлось присутствовать при обезглавливании одного негодяя по имени Кощен… Мари, дайте еще кружку! – прервал он себя.
Толстая кельнерша стояла уже возле стола. Она давно прислушивалась, поняв, что разговор идет о гильотине и о разбойниках.
– Рассказывайте же! – понукал референдарий.
– Имейте терпение, друг, – осадил его прокурор. Подняв свой стакан, он произнес: – Пью за память этого самого жалкого из всех преступников, этого изверга рода людского, который, может статься, все же был героем!
Медленно, при всеобщем молчании, он опустил свою кружку на стол.
– За исключением вас, герр референдарий, – продолжал он, – все присутствующие здесь, вероятно, хоть раз наблюдали казнь. Вам известно, как ведет себя при этом заглавное действующее лицо. Такой герой эшафота, какого выписывает в своей «Песни о Ла-Рокéт» известный поэт Монмартра Аристид Бри-ан, очень редкая птица. Поэт вкладывает в уста преступнику следующие слова:

Спокойным шагом я пойду, с победной миной.
Не дрогну я, не упаду пред гильотиной.
Молчать? Молиться? Плакать? Нет!.. Не буду ждать я
И пусть услышит Ла-Рокет мои проклятья!

Эти слова для разбойника весьма похвальны, но боюсь, что на деле происходило все несколько иначе. Боюсь, вел бы он себя точно так же, как его берлинский коллега, который у Ханса Гиана, в его «Последней ночи на земле», так заканчивает свой монолог:

Почти пропал луны рожок —
                и за окном уж утро всходит,
Ну, Макс, готовься, мой дружок,
        ведь жизнь прошла, как сон проходит,
Они идут… ну, что ж, пускай, взгляну в глаза
                        я смерти прямо…
Прощай, подлунный мир, прощай! Простите все…
                         О, мама! Мама!

Этот ужасный крик – «Мама! Мама!», – которого никогда не забудет тот, кто хоть раз его слышал, он весьма характерен! Конечно, бывают исключения, но они редки; прочтите мемуары палача Краутса – среди ста пятидесяти шести осужденных один лишь держался «мужественно», а именно Гёдель, покушавшийся на жизнь императора.
– Как вел он себя? – спросил референдарий.
– Вас это интересует? Ну, видите ли, он предварительно побеседовал с упомянутым Краутсом и обстоятельно расспросил его обо всем, что касается казни. Он обещал палачу хорошо разыграть свою роль и просил не связывать ему рук. Краутс отклонил эту просьбу, хотя, как оказалось потом, мог бы вполне удовлетворить ее. Гёдель спокойно наклонился, положил голову на плаху, поглядел вверх, подмигнул палачу левым глазом: «Так удобно, господин палач?», и Краутс, обомлев, ответил: «Лучше немного вперед!» Что думаете – на это Гёдель спокойно подвинул голову немного вперед и снова спросил: «Удобно ль?» Но ответа он не услышал уже – гильотина была приведена в действие, голова упала в корзину. Краутс сознался, что поспешил с совершением казни из страха. Он сказал, что, если бы еще раз ответил преступнику, не нашел бы у себя сил исполнить свою страшную обязанность до конца… Да, случай нетипичный; но стоит только поразобраться в свидетельствах об этом диком и безумном покушении, как сразу ясно: Гёдель – душевнобольной. Поведение его с начала и до конца было ненормально.
– А какое же бывает естественное поведение у человека, которого казнят?
– Вот об этом-то я и хочу сказать! Несколько лет назад я присутствовал в Дортмунде при казни одной женщины, которая при соучастии своего возлюбленного отравила мужа и троих детей. Я знал ее еще с процесса, в котором мне самому пришлось выступать против нее в качестве обвинителя. Это была грубая, невероятно бесчувственная дама, и я в своей речи не удержался от сравнения ее с Медеей… тем более что среди присяжных находилось трое преподавателей гимназии. Но дело в том, что в Дортмунде двор, где проводят казни, находится в новой тюрьме, несколько за городом, между тем как преступницу держали в городе, в старой тюрьме. Когда ее в пять часов утра перевозили, она кричала в своей карете как бесноватая – кажется, добрую половину Дортмунда поставили на уши эти ее вопли. Я следовал с судебным врачом в другой карете, мы затыкали себе уши пальцами – без особого толка, увы. Дорога казалась нам бесконечной; когда мы наконец приехали, бедному тому доктору сделалось дурно… Сказать по правде, и я был близок к этому!
В то время, когда эту женщину вели на эшафот, ей удалось освободить связанные сзади руки, и она обхватила ими свою открытую шею. Она знала, что удар падет на шею, так что ей хотелось инстинктивно защитить это место… Троица ассистентов палача – этакие циклопы, невероятно здоровенные детины, больше похожие на мясников, – кинулись на нее и стянули ей руки. Но как только ей удавалось высвободить хоть одну руку, она с отчаянной силой схватывалась за шею и дралась ногтями, как дикая кошка. Ей казалось, покуда она держит пальцы на горле, жизнь ее не прервется… Эта позорная борьба длилась пять минут – и все это время утренний воздух звенел от ее совершенно нечеловеческих воплей… И вот у одного из помощников палача, у которого она почти отхватила палец – доктору пришлось потом ампутировать его, – лопнуло терпение; своим кулачищем он хватил ее прямо в лицо. Она рухнула без чувств, и в таком виде ее отволокли на плаху и там свершили приговор. Это – естественное поведение осужденного на казнь.
– Ну и дьявольщина, – пробормотал асессор, прячась за кружку.
– Скажете тоже, «дьявольщина». – Прокурор хмыкнул. – Уверен, и вы бы вели себя не иначе. Были вместе со мной на последней казни? Помните ее? Как-то так повели себя те, кого созерцать имели несчастие остальные наши коллеги, и те четырнадцать человек, при чьей казни по долгу службы присутствовал я. Еле живые от страха, тащились они во двор. Они не шли сами – приходилось силой волочь их по ступеням к гильотине или виселице. Всегда одно и то же; исключения очень редки. И почти всегда этот отчаянный призыв к матери, как будто она может здесь чем-нибудь помочь. Помню одного парня, который сам и убил свою мать и, тем не менее, перед самым исходом звал ее на помощь исступленно. Из этого явствует, что палач имеет дело не со взрослыми людьми, а с напуганной детворой…
– Однако, – заметил председатель, – вы совершенно уклонились от темы.
– В этом повинен референдарий, господин председатель, – сказал прокурор. – Это ему непременно захотелось послушать о Гёделе. Но вы правы. Я должен вернуться к теме. – Он опорожнил свою кружку и продолжил: – Вы согласитесь со мной, господа, что казнь на всех присутствующих производит самое черное впечатление. Мы можем сто раз повторять себе: с негодяем поступили по всей справедливости; для общества настоящая благодать, что преступнику рубят голову… Но мы никогда не можем отвертеться от мысли, что отнимаем жизнь у совершенно беззащитного человека. Иррациональный зов к матери, живо напоминающий нам о собственной детской поре, о наших матерях, в конце концов, никогда не преминет указать – мы совершаем некое постыдное дело. И все доводы в собственную пользу на время казни кажутся нам самим дурной, бессодержательной риторикой и празднословием. Ведь верно это?
– Верно, – нехотя промолвил председатель.
– Рад вашей солидарности, – сказал прокурор. – Полагаю, что и остальные держатся того же мнения. Попрошу вас помнить об этом во время моего рассказа. Итак, четыре года тому назад мне предстояло передать в руки палача разбойника Кощена. Этот парень, несмотря на свои девятнадцать лет, судился уже предварительно не один десяток раз, и его преступление было одними из самых грубых и самых низких, какое когда-либо встречалось в моей практике. Странствуя по Эйфелю, он встретил в Готвальде другого бродягу, семидесятидвухлетнего старика, и убил его дубиной, чтобы отнять последние семь грошей. В этом, конечно, нет ничего необыкновенного, но, чтобы вы имели понятие о чудовищной низости этого животного, мне необходимо прибавить, что через три дня после совершения преступления, толкаемый тем непонятными чувством, которое так часто влечет убийцу к его жертве, он вновь проходил этой безлюдной тропинкой и увидел старика, еще живого и тихо хрипящего, в том самом овраге, в который его сбросил. Человек, имеющей в душе хоть искру совести, содрогнулся бы от этого зрелища – «бежал бы в ужасе, преследуемый фуриями», как говорит мой секретарь! Но Кощен просто взял свою дубину и хватил ею по твердому кум-полу старика. Потом он еще с половину дня оставался вблизи своей жертвы, удостоверяясь, что на этот раз он окончил свое дело, обшарил повторно его карманы – пустые – и преспокойно направился своей дорогой.
Спустя несколько дней он был арестован. Сперва отпирался, а когда все улики оказались против него, решил сознаться и с редким цинизмом изложил уже знакомые вам подробности. Ну, суд продолжался недолго и, понятно, закончился смертным приговором. Верховная власть даже не воспользовалась своим правом помилования. И вот, вскоре мне вновь предстояла обязанность подготовиться к лицезрению смерти.
Было темное туманное ноябрьское утро. Казнь назначили ровно в восемь. Когда я в обществе врача прибыл на тюремный двор, палач Райндл, приехавший накануне вечером с гильотиной из Кёльна, отдавал последние распоряжения своим помощникам. Как всегда, во фраке и белом галстуке, с трудом натягивая белые лайковые перчатки на красные руки мясника, он внимательно осматривал деревянный помост и машину, приказал вбить еще несколько гвоздей, распорядился, чтобы корзину для головы подвинули немного вперед, опробовал острие ножа пальцем. И, как оно всегда и случается при свершении казни, мне вспомнилась старая революционная песенка, которую сокрушители Бастилии сложили об изобретателе убийственной машины. И вот я стоял там и нервно напевал про себя:

Чтоб не помирали мы со страху,
Громких не закатывали сцен,
Жутко добродетельную плаху
Преподнес монархам Гильотен,
Но теперь монархов песни спеты —
Мы без лести, страсти и любви
Отсекли главу Антуанетты
И башку Людовика-Луи.

Тут меня перебили – старый начальник тюрьмы подошел ко мне и доложил, что все готово. Я отдал приказ привести осужденного, и вслед затем ворота отворились. Убийцу со связанными на спине руками ввели шестеро тюремных сторожей в сопровождении духовника, напутственные слова которого Кощен, впрочем, отверг в непристойных выражениях. Он шел вразвалочку, беспечной походкой, с тем же наглым и надменным лицом, какое мы видели при разбирательстве. Испытующе посмотрел он на помост, потом его острый взгляд нашел меня. И, словно угадав мои мысли, он как-то по-особому сложил губы и стал громко насвистывать: чтоб не помирали мы со страху…
Меня мороз по коже продрал: откуда он знает эту мелодию? Его ввели по ступенькам на эшафот; по обыкновению я начал читать приговор. Это продолжалось несколько минут, и в течение этого времени я все время слышал, как он насвистывает мотивчик бастильских революционеров – мелодию, упорно переливавшуюся в моих ушах…
Наконец, закончив речь, я поднял голову и обратился к преступнику с дежурным вопросом, не хочет ли он что-нибудь заявить – вопросом, на который не ждешь ответа и вслед за которым произносишь надлежащее: «Тогда я предаю вас в руки палача». Жуткий момент – эта последняя секунда перед насильственной смертью, одинаково мучительной и для того, от кого она исходит, кто должен на нее смотреть, и для того, кому она предназначается. Этот момент остужает кровь в жилах, запирает дыхание, пробуждает на языке тяжелый призрак вкуса крови.
Тут вдруг я увидел, как убийца окинул последним взором наше небольшое собрание – духовника, врача, меня и служащих тюрьмы. Вдруг он рассмеялся пронзительным смехом и бросил нам с неописуемым презрением:
– Катитесь к дьяволу, вы, ублюдки!
Помощники палача по обыкновению бросились на него, опрокинули в одну секунду, скрутили ремнями и выдвинули вперед. Палач нажал кнопку, тяжелое лезвие с шумом скользнуло вниз, голова стукнулась лицом о дно корзины. Весь процесс чудовищно быстр.
Я услышал возле себя глубокий вздох облегчения. Он исходил от директора тюрьмы, чувствительного и слабонервного человека, который обычно после каждой казни неделю лежал больной.
– Черт побери! – воскликнул старый директор. – Я уже более тридцати лет управляю я этим учреждением, и в первый раз после такого дела мне не придется напиваться!
Когда на следующий день врач принес мне протокол для приобщения к делу, он сказал мне:
– Господин прокурор, я всю ночь думал вот о чем: ведь тот негодяй был хозяином положения, причем явным! Да, господа, то сущая правда – он был им! И когда он призвал нас катиться в ад, мы все тогда возблагодарили его за последнее освобождающее слово; против собственной воли благодарны мы ему и по сей день, когда о том случае вспоминаем. Но то ужасно, что этим освобождением от невыносимо томительной душевной муки мы обязаны беспринципному разбойнику и его площадной циничной брани. Самый низкий и жалкий гад, бравируя, возвысился над нами – безупречными судиями, представителями власти, церкви, науки, права… и всего того, ради чего мы живем и работаем!..

Берлин 
Декабрь 1904 

В краю чудес

Блаженны нищие духом, ибо их есть Царство Небесное. 
Евангелие от Матфея, 5:3

Когда пароход стоял в гавани Порт-о-Пренса, Голубая Ленточка стрелой влетела в кают-компанию. Почти задыхаясь, обежала она вокруг стола:
– Мамы еще нет?
– Нет, мама пока в каюте.
Но офицеры и пассажиры повскакали со своих мест, приглашая Голубую Ленточку посидеть у кого-нибудь на коленях. Ни одну прекрасную даму так не чествовали на палубе «Самодержца», как эту смешливую шестилетнюю девочку. Тот, из чьей чашки пила Голубая Ленточка свой чай, чувствовал себя счастливым в течение целого дня! Девчушка постоянно показывалась в белом батистовом платьице; пышный голубой бант диковинной бабочкой трепетал поверх ее белокурой головки.
Сто раз на дню ее спрашивали:
– И почему только все зовут тебя Голубой Ленточкой?
А она отвечала, хихикая:
– Чтобы меня можно было найти, если вдруг пропаду!
Но она не пропадала, несмотря на то что совершенно одна бегала в каждой новой гавани; в Техасе, откуда она была родом, все дети, что доживают до таких лет, умны и чутки, точно лисицы.
Сегодня никому не удавалось ее поймать. Она побежала к концу стола и взобралась на колени к капитану. Старый мореход улыбнулся; Голубая Ленточка всегда предпочитала его всем остальным, и это было единственное, чем он тут гордился.
– Чаю! – попросила девочка и обмакнула сухарик в его чашку.
– Где ты опять пропадала сегодня? – спросил капитан.
– О-о-о, – протянула она, и ее голубые глазки засияли ярче ленточки в волосах. – Ты не поверишь. Мама должна пойти со мной! Все-все должны пойти! Мы в краю чудес!
– В краю чудес… это в Гаити-то? – недоуменно переспросил капитан.
Голубая Ленточка засмеялась:
– Я совсем не знаю, как называют тут эту страну, но это волшебное царство! Я сама их видела, этих прекрасных чудиков – они собираются на мосту у рынка. У одного руки, как у коровы, а у другого голова, как у двух коров вместе! А у одного чешуя, как у крокодила… о, все они еще прекраснее, еще чудеснее, чем в тех сказках, что рассказывают мне на ночь! Хочешь пойти со мной, а, капитан?
Тут она подбежала к красивой даме, только что вошедшей в залу.
– Мама, скорее пей свой чай! Скорей, скорей! Ты должна пойти со мною, мама: мы в краю чудес!
Все последовали за нею, и даже старший механик. Казалось бы, все время был этот малый чем-то занят – даже на завтрак сегодня не пришел, ведь в машинном отделении что-то не ладилось, и нужно было все поправить, пока пароход стоял в гавани, – но и он пошел, ведь Голубая Ленточка очень его любила: он вырезал такие прекрасные штучки из панцирей черепах! Поэтому и он должен был пойти, ибо Голубая Ленточка повелевала всем и всеми на этом судне.
– Я поработаю ночью, – сказал механик капитану.
Услышав это, Ленточка промолвила серьезно:
– Да, это ты можешь, ведь ночью я сплю.
Итак, Голубая Ленточка шла впереди, и они бежали по грязным улицам гавани, где всюду, и в окнах, и в дверях, торчали любопытные и лукавые рожицы негров. Они прыгали через широкие лужи, и Голубая Ленточка весело рассмеялась, когда корабельный доктор оступился и грязная вода обрызгала его белый костюм. Они заходили все дальше – мимо жалких рыночных палаток, сквозь раздирающий ухо шум и гам крикливых негритянок.
– Смотрите, смотрите же, вот они! О, эти милые создания! – Вдруг Голубая Ленточка вырвалась из рук матери и взбежала на маленький мостик, перекинутый через высохший ручей. – Идемте все, идемте скорее, посмотрите на них, на великолепных этих чудиков! – Она от радости захлопала в ладоши и быстро помчалась сквозь пыльное и жаркое марево.
…Там лежали нищие; там выставляли они напоказ свои ужасные болезни. Негр шел мимо них равнодушно, но ни один иностранец не миновал их, не запустивши руку к себе в карман. Они это хорошо знали – и приценивались: тот, кто отпрянет назад от их ужасного вида, тот уж точно бросит четвертак, ну а дама, которой сделается дурно, меньше целого доллара не заплатит…
– О, мама, ты посмотри только на того, что в крокодильей шкуре! Ну разве же он не хорош? – Голубая Ленточка показала на негра, которому отвратительный разъедающий лишай изуродовал все тело. Зеленовато-желтым, как болотный ящер, казался он; и правда: ужасные струпья растащили кожу страдальца на треугольные чешуйки.
– А вот тот, капитан, взгляни, вон тот! Ах, как весело смотреть на него! У него голова, как у быка, a меховая шапка, видать, крепко приросла к нему!..
Голубая Ленточка своим зонтом от солнца хлопнула по голове громадного негра. Этот нищий страдал от кошмарных последствий слоновой болезни – распухший череп напоминал гигантскую тыкву; при этом слипшиеся от пота всклокоченные волосы толстыми длинными лохмотьями спадали со всех сторон. Капитан пытался увести от него малютку, но, дрожа от восторга, та сама потащила его к другому.
– О, милый капитан, видел ли ты когда-нибудь такие руки? Разве они не прекрасны? Разве они не ужасно прекрасны? – Голубая Ленточка сияла от воодушевления. Она близко наклонялась к нищему, у которого от той же слоновой хвори руки распухли до чудовищных размеров. – Мама, гляди, его пальцы много толще и длиннее всей моей руки! О, мама, если бы и у меня были такие же, вот какая потеха была бы! – И она опустила свою ручонку в протянутую руку негра; маленькой белесой мышкой зашмыгала та по раздутой бурой коже.
Красивая дама громко вскрикнула и в глубоком обмороке упала на руки инженеру. Все засуетились вокруг нее, доктор смочил свой платок одеколоном и приложил ткань к ее лбу, а Голубая Ленточка, порывшись в карманах, разыскала нюхательный флакон и сунула даме под нос. Она припала на колени, и крупные слезы закапали из ее голубых глаз на лицо матери.
– Мама, милая, дорогая мама, прошу тебя, проснись! Очень-очень прошу тебя! Ну же, проснись, милая мамочка, я покажу тебе еще столько прекрасного! Сейчас совсем не время спать, мама, мы же в краю чудес!..

Порт-о-Пренс (Гаити) 
Июнь 1906 

Бледная дева

Когда Лотар вошел, Дональд Маклин, дожидавшийся его в кафетерии, воскликнул:
– Наконец-то! Я уж думал, вы явиться не соизволите…
Лотар сел и стал помешивать оранжад, который ему подала официантка.
– В чем дело? – спросил он.
Маклин слегка наклонился к нему.
– У меня для вас кое-что интересное, – сказал он. – Вы ведь изучаете метаморфозы Афродиты? Возможно, я дам вам шанс узреть Рожденную-из-Пены в новой инкарнации.
Лотар зевнул:
– Вот как… что, правда?
– Чистейшая! – подтвердил Маклин.
– Позвольте минуточку, – продолжал Лотар. – Венера – истинная дочь Протея, но мне думается, что я знаю все ее личины наперечет. Я был год тому назад в Бомбее у Клауса Петерсена, к примеру…
– Ну так что же? – спросил шотландец.
– Как это «что же»? Стало быть, не знаете Клауса Петерсена? Петерсен родом из Гамбурга, и он талант, а возможно, и гений. Маршал Жиль де Рэ – шарлатан на его фоне!
Дональд Маклин пожал плечами:
– Ничего необычного – в наше-то время…
– Вы правы. Ну хорошо, Оскар Уайльд был, как вам известно, мой лучший друг. Затем в течение долгих лет я знал Инес Сикл. Каждое из этих имен должно вызвать в вас целую массу сенсационных впечатлений.
– Но не все! – заметил художник.
– Не все? – Лотар побарабанил пальцами по столу. – Но во всяком случае – лучшие. Итак, буду краток: я знаю Венеру, которая обращается в Эроса. Знаю и ту, что облачается в меха и берет в руки хлыст. Знаю Венеру в образе Сфинкса, кровожадно вонзающего когти в нежное детское тело. Я знаю Венеру, которая сладострастно нежится на ложе из падали, и ту богиню запретной любви, в честь которой во время черной мессы приносит гнусную жертву жрец. Лоретт Дюмон брала меня в свой «зоологический сад», и там я повидал, да и испытал тоже кое-что, лишь немногим известное – возрожденный Содом со множеством экзотических развлечений. Более того, у леди Кэтлин Мак-Мэрдок в Женеве я выведал один такой секрет, что любую живую душу поверг бы в сущий ужас! О да, Венера известна мне в худших, в грязнейших своих проявлениях – или же они и есть чистейшие? Тем не менее неужто вы полагаете, что богиня безграничной любви, которая и мужа почтенного способна поженить на простом цветке, сыщет такую маску, какую сочту я за прежде невиданную?
Маклин курил сигару с оттягом.
– Не могу ничего вам обещать, – сказал он, – знаю лишь, что герцог Альдобрандини Этторе уже три дня как вернулся в Неаполь. Вчера я встретил его близ Толедо.
– Несказанно был бы рад свести с ним знакомство! – сказал Лотар. – Мне не раз про него доводилось слышать. По слухам, это один из тех людей, чья манера жить – искусство сама по себе, в силу их средств и влияния…
– Не стану рассказывать вам о нем многое сейчас, – сказал художник-шотландец, – но в скором времени вы и сами удостоверитесь, что слухи те не врут. Послезавтра у герцога собирается общество, и я хочу привести вас туда.
– Премного благодарю! – поклонился Лотар, и на это шотландец рассмеялся:
– Альдобрандини был очень весел, когда я встретился с ним. Это во-первых. Во-вторых, он пригласил меня к себе в самое необычайное время – пять часов пополудни. Все это, очевидно, не без основания. Я уверен, что герцог готовит для друзей совсем особенный сюрприз. Если мои предположения оправдаются, можете быть уверены – мы там испытаем нечто неслыханное. Герцог никогда не идет протоптанными путями.
– Надеюсь, вы правы, – вздохнул Лотар. – Значит, я буду иметь удовольствие застать вас послезавтра дома?
– Конечно, заходите, – ответил художник.

* * *

– Largo San Domenico! – крикнул Маклин кучеру. – Palazzo Corigliano!
Они поднялись по широкой лестнице; английский слуга ввел их в салон. Там они встретили пять или шесть мужчин во фраках, и среди них – духовное лицо в фиолетовой сутане.
Маклин представил своего друга герцогу, и тот протянул ему руку.
– Я очень благодарен, что вы пожаловали сюда, – сказал он с любезной улыбкой. – Я надеюсь, вы не будете очень разочарованы! – Он поклонился и затем громко объявил всем присутствующим: – Господа, – проговорил он, – прошу простить меня за то, что пригласил вас в такое неподходящее время. Но таковы обстоятельства: та юная козочка, которую я буду иметь честь представить вам сегодня, принадлежит, к сожалению, к очень почтенной и приличной семье. Ей пришлось преодолеть величайшие затруднения для того, чтобы присоединиться к нам здесь, и она должна во что бы то ни стало вернуться в дом к половине седьмого, чтобы отец, мать и британка-гувернантка не подняли шум. Такое обстоятельство, господа, должно быть принято во внимание каждым, кто хочет и впредь звать себя джентльменом! С вашего позволения я вас теперь покину на минутку, меня ждут еще некоторые приготовления. А пока – фуршет, и ни в чем себе не отказывайте! – Герцог кивнул слуге, поклонился еще раз гостям и вышел из комнаты.
К Лотару подошел господин с монументальными, как у Виктора-Эммануила, усами. Это был Динарди, редактор политического отдела в Pungolo, писавший под псевдонимом Fuoco.
– Держу пари, мы сегодня увидим восточную мистерию! – усмехнулся он. – Герцог приехал сюда прямиком из Багдада.
Человек в фиолетовой сутане покачал головой.
– Нет, дон Готтфредо, – возразил он, – мы будем наслаждаться Ренессансом Рима. Герцог уже год изучает труды Вальдомини – ту же «Секретную историю Борджиа»; после весьма продолжительных уговоров ее одолжил ему глава державного архива в Северино!
– Поглядим, – сказал Маклин. – Кстати, не можете ли вы, согласно нашему былому уговору, прояснить тот самый вопрос… – Редактор вытащил записную книжку и углубился в тихий разговор с духовником и шотландским художником.
Лотар неспешно ел апельсин с хрустального блюдца, дивясь на изящную золоченую вилку с гербом герцога.
Спустя полчаса слуга распахнул портьеру.
– Герцог зовет вас всех! – провозгласил он.
Он провел гостей через две маленькие комнаты, затем отпер двойную дверь, впустил всех и быстро закрыл за ними створки.
Гости очутились в очень слабо освещенной длинной и большой комнате. Пол был выстлан красным, как вино, ковром; окна и двери задернуты тяжелыми занавесями того же цвета. Красным был окрашен и потолок. На стенах, где ничего не висело, красовались алые штофные обои, такого же оттенка тканью были обиты немногочисленные кресла, диваны и кушетки, расставленные вдоль стен. Дальний конец комнаты был погружен в полную тьму, и только с трудом можно было различить там нечто большое, накрытое поверху тяжелой бордовой тканью.
– Прошу вас, господа, занять места! – проговорил герцог.
Он сел, и все остальные последовали его примеру. Слуга торопливо ходил от одного бронзового светильника к другому и гасил немногочисленные свечи.
Когда воцарилась совершенная тьма, послышались слабые звуки рояля. Негромко, без помпы пронеслась по зале вереница трогательных бесхитростных мелодий.
– Палестрина! – пробормотал духовник. – Видите, как вы были неправы с вашими арабскими предположениями, дон Готтфредо!
– Ну да! – возразил редактор так же тихо. – А вы были больше моего правы с вашим Чезаре Борджиа? Что-то непохоже!..
По звучанию вскоре стало понятно – играют на старинном клавесине. Простые звуки пробудили у Ло-тара странное чувство. Он вдумывался, но никак не мог в точности понять, что же с ним, собственно, такое. Во всяком случае это было чувство, которого он уже давно не испытывал.
Ди Нарди наклонился к нему, его длинные усы защекотали щеку Лотара.
– Я понял, – шепнул он Лотару на ухо. – Не знал, что еще могу проявить наивность.
Через некоторый промежуток времени безмолвный слуга зажег две свечи. Тусклое, почти неприятное мерцание разлилось по зале; музыка звучала далее.
– Несмотря на то что это всего лишь Палестрина, – продолжил Динарди, – несмотря на эту легкость, в тональностях слышится странная жестокость. Я сказал бы, что странного в ней – это невинная жестокость.
Лотар почувствовал, что он прав.
Молчаливый слуга зажег еще две свечи. Лотар пристально вглядывался в красный полусумрак, который наполнял все пространство, словно кровавый туман. Этот багрянец угнетал его; душа устремлялась к звукам, которые пробуждали в ней ощущение близкого света. Но красное выступало на передний план, и так побеждало: все больше и больше свеч тем временем зажигал безмолвный слуга.
Лотар услышал, как редактор пробормотал сквозь зубы:
– Ну все, довольно этого…
Теперь зала была полностью освещена. Красное, казалось, покрыло своим властным сиянием все и всех, и белизна невинных мелодий становилась слабее и слабее.
И вот от клавесина выступила вперед белая фигура – молодая девушка, закутанная в просторный белый халат. Она тихо вышла на середину залы, словно сияющее белое облако в багряном зареве. Красавица выступила во всеобщий фокус, замерла на миг, развела руки – и белая ткань халата, ничем не скрепленная, упала к ее ногам. Словно немотствующий лебедь, ткань целовала ее ступни, и бледность обнаженного девичьего тела выделилась на фоне алого нутра комнаты еще сильнее.
Лотар склонился вперед и невольно поднял руку к глазам.
– Какой вид… почти слепящий, – прошептал он.
Это была молодая, едва достигшая половой зрелости девушка, восхитительно юная – не успевший раскрыться бутон. Властная, суверенная невинность сочеталась в ней с этим манящим обещанием неприкрытой телесной услады, пробуждающим жгучую необоримую похоть. Ее иссиня-черные волосы были разделены пробором посередине, завивались над висками и ушами и уходили назад, где были собраны в тяжелый узел. Ее большие черные глаза смотрели прямо на присутствующих безучастно, никого не видя. На губах ее играла столь же холодная бессознательная улыбка, полная сокрушительно-грозной невинности, а ее снежно-бледная плоть светилась так ярко, что весь окружающий давящий багрянец будто отступил прочь. Ликующие юные ноты парили по зале.
Только теперь Лотар заметил, что у девушки на руке сидел кипенно-белый голубь. Она слегка склонила голову и подняла руку, и птица вытянула головку вперед.
Бледная дева поцеловала голубя. Она гладила его и щекотала ему головку, тихонько сжимала ему грудку. Белый голубь приподнял немного крылья и прильнул крепко-крепко к сияющей плоти.
– Голубь мира! – прошептал духовник.
И тут внезапным ожесточенным жестом обеих рук дева вздернула птицу прямо над собой. Она запрокинула голову назад – и после, напрягши руки, разорвала тушку голубя на две половины. Красное хлынуло вниз – ни капли не попало на лицо девы, но по плечам и вздернутой груди, по сверкающей снежной плоти, потекли длинные ручейки…
Все вокруг снова окутал алый туман; казалось, бледная дева тонет в чане с кровью. Дрожа от непонятной боли, она съежилась. Со всех сторон вдруг нахлынуло похотливое сияние; пол разверзся, как огненная пасть, и страшный красный провал поглотил бледную деву.
В следующее мгновение люк снова закрылся. Молчаливый слуга задернул занавес и быстро повел гостей обратно в приемную.
Казалось, никто не хотел сказать ни слова – все молча взяли свои уличные одежды и спустились вниз.
Герцога нигде не было – он изволил куда-то запропаститься.

* * *

– Друзья! – сказал Динарди Лотару и шотландскому художнику, когда они вышли на улицу. – Пойдемте отужинаем на террасе у Бертолини!
Все трое отправились туда. Молча пили они шампанское, молча созерцали жестокий и прекрасный Неаполь, ввергнутый закатом в огненный лоск.
Редактор вытащил записную книжицу и записал несколько цифр.
– Кровь – восемнадцать. Голубь – четверка. Девушка – двадцать один, – пробормотал он. – Господа, на этой неделе я поставлю на рулетке эти три прекрасных числа!

Неаполь 
Май 1904 

Утопленник

Жил-был однажды молодой человек, который смотрел на мир несколько иными глазами, чем его окружающие. Он мечтал днем и грезил ночью, но те, кому он рассказывал о своих мечтах и грезах, находили их глупейшими. Они называли его круглым дураком, но сам он видел себя поэтом.
Когда они смеялись над его стихами, он смеялся вместе с ними. И они не замечали, как больно ему это было. А было ему до того обидно и больно, что он однажды пошел к Рейну, который плескал свои мутные весенние волны у стен старой таможни, и только лишь благодаря случайности не прыгнул туда. Только потому, что он встретил одного приятеля, который сказал ему:
– Пойдем в кабачок!
Так что он засел в кабачке и пил с приятелем вино – сперва «Иозефсгофер», потом «Максими Грюнгейзер» и «Форстер Кирхенштюк». И еще пришло тогда в голову несколько стихов, которые он и записал карандашом на винном прейскуранте. А когда явились господа коллеги – секретарь и асессоры, прокурор и оба мировых судьи, – он прочел им эти стихи:

Бледнея тускло-бледным телом,
Немой мертвец в тумане белом
Лежал в пруду оцепенелом…

Далее в стихотворении говорилось о том, как отнеслись к появлению утопленника карпы: они беседовали между собой и терялись в догадках, какая же нелегкая принесла мертвеца к ним. Шутка ли, не каждый день такой улов попадается! Одни видели в нем хороший знак, другие – крайне дурной.

Один лишь карп был просто рад.
Он думал: «Вот попался клад!»
И, все забыв на свете белом,
Он угощался мертвым телом.
И говорил он сам с собой:
«Как упустить мне клад такой?
Ведь не найдется в свете целом
Мертвец с таким прекрасным телом!»

Посмотрели бы вы тогда на господ коллег – на секретаря и асессоров, на прокурора и обоих судей!
– Милый мой! – сказал прокурор. – Не сочтите за обиду, что я вас иногда высмеивал. Вы гений! Вы сделаете себе карьеру.
– Великолепно! – воскликнул белокурый мировой судья. – Дюже великолепно! Вот что значит юридическое образование. Из такого теста можно вылепить второго Гёте.
– Habemus poetam! – ликовал круглый, как блин, секретарь, и все говорил молодому человеку, что он поэт, настоящий поэт, своеобразный поэт – стихотворец от Бога.
Молодой человек смеялся и чокался с ними. Он думал, что они шутят. Но, увидев, что они говорят совершенно серьезно, он ушел из кабачка. Он в это мгновение был снова трезв, так трезв, что едва снова не пошел топиться в Рейне. Такова была его судьба: когда он чувствовал себя поэтом, они называли его дураком. А теперь, когда он изобразил собою дурака, они объявили его поэтом.
Прокурор был прав: юноша сделал себе карьеру. И в салонах, и в концертных залах, и на больших сценах, и маленьких – везде он стал читать свои стихи. Он вытягивал губы наподобие рыбьего рта, чавкал так, как, он думал, должны чавкать карпы, и начинал:

Бледнея тускло-бледным телом,
Немой мертвец в тумане белом
Лежал в пруду оцепенелом…

И да будет известно, что его коллеги отнюдь не преувеличили – ни секретарь, ни асессоры, ни оба мировых судьи, ни прокурор! Да будет известно, что его оценили всюду, и хвалили его, и приветствовали, и аплодировали ему во всех немецких городах. Все драматические артисты, чтецы и ораторы уцепились за его стихотворение и еще более распространили его славу. Композиторы положили его на музыку, а певцы пели, и музыка, изображая чавканье карпов, придала стихотворению еще более выразительности и глубины – да будет все это известно!..
Молодой человек думал: «Это очень хорошо. Пускай восхищаются, и аплодируют, и кричат о моей шутке, что это настоящая поэзия. Я получу громкую известность, и тогда мне легко будет выступить с настоящими моими стихами».
И поэтому он декламировал тысячам восхищенных слушателей историю о «немом мертвеце в пруду оцепенелом» и никому из людей не говорил о том, как тошнит его самого от этой истории. Он кусал себе губы, но принимал любезное выражение и корчил рыбью физиономию…
Молодой человек забыл, что величайшая добродетель немцев – верность и что они и от своих поэтов прежде всего требуют верности: поэты должны петь всегда в том тоне, в каком они начали – никоим образом не иначе. Если же они начинают петь на иной лад, то это оказывается фальшиво, неверно и негодно, и немцы презирают их.
И когда наш молодой человек стал воспевать орхидеи и асфоделии, желтые мальвы и высокие каштаны – словом, все то, что взаправду любил, – к нему повернулись спиной и стали над ним смеяться.
Правда, не везде – высший свет ведь ужасно вежлив. Когда поэт выступил на днях в домашнем концерте на Рингштрассе вместе с оперной певицей и длиннокудрым пианистом и начал усталым голосом декламировать о душе цветов, над ним не смеялись. Ему даже аплодировали и находили, что это очень мило. Так вежливы были там! Но молодой человек чувствовал, что слушатели скучают, и был нисколько не удивлен, когда кто-то крикнул:
– «Утопленника»!..
Он не хотел. Но хозяйка дома стала упрашивать:
– Ах, пожалуйста, прочтите «Утопленника»!
Он вздохнул, закусил губы… но состроил рыбью физиономию и стал в три тысячи двести двадцать восьмой раз читать отвратительную историю. Он почти задыхался…
Но кавалеры и дамы аплодировали и восторгались. И вдруг он увидел, что одна старая дама поднялась со своего кресла, вскрикнула и упала.
Кавалеры принесли одеколон и смачивали обморочной даме виски и лоб. А поэт склонился к ее ногам и целовал ее руки. Он чувствовал, что любит ее, как свою мать.
Когда она открыла глаза, ее взор прежде всего упал на него. Она вырвала у него руку, словно у нечистого животного, и воскликнула:
– Прогоните его!
Он вскочил и убежал. Он забился в дальний угол залы и опустил голову на руки. И, пока они провожали старую даму вниз по лестнице к ее карете, он сидел там. Он уже знал все в точности. Он знал все это еще до того, как ему сказали об этом хотя бы одно слово.
Это было как бы исполнение предначертанного. Он чувствовал, что это должно было рано или поздно свершиться.
И когда они вернулись к нему со своими: «Ужасно!», «Невероятно!», «Трагедия жизни!», «Жестокое совпадение!», он нисколько не удивился.
– Я уже знаю это, – сказал он. – Эта старушка два года назад потеряла единственного сына. Он утонул в озере, и только чрез несколько месяцев нашли его неузнаваемый, ужасно раздутый и выцветший труп. И она, его мать, сама должна была опознать тело…
Они ответили утвердительно. Тогда поднялся молодой человек и воскликнул:
– Для того чтобы позабавить вас, обезьян, я, дурак, причинил несчастной матери такую боль… Так смейтесь же, смейтесь же!..
Он состроил рыбью физиономию и начал:

Бледнея тускло-бледным телом,
Немой мертвец в тумане белом
Лежал в пруду оцепенелом.

Но на сей раз они не смеялись. Они были слишком хорошо воспитаны для этого…

Берлин 
Декабрь 1904 

Конец Джона Гамильтона Ллевелина

…и умер Сын Божий – это совершенно достоверно, ибо нелепо; и, погребенный, воскрес – это несомненно, ибо невозможно. 
Тертуллиан. «О плоти Христа»

Несколько лет тому назад сидели мы как-то в клубе и беседовали о том, каким образом и при каких обстоятельствах каждый из нас встретит свою смерть.
– Что касается меня, то я могу надеяться на рак желудка, – проговорил я, – хотя это и не бог весть как приятно, но это – наша старая, добрая семейная традиция. По-видимому, единственная, которой я останусь верен.
– Ну а я рано или поздно паду в честном бою с двенадцатью миллиардами бацилл. Это тоже установлено! – заметил Христиан; он уже давно дышал последней оставшейся у него половиной легкого.
В той же мере драматичности лишены были и другие виды смерти, с большей или меньшей определенностью предрекаемые прочими собеседниками, – банальные ничтожные виды, за которые всем нам было весьма совестно.
– Я погибну от женщины, – сказал художник Джон Гамильтон Ллевелин.
– Ах, неужели? – рассмеялся Дадли.
Художник на мгновение смутился, но затем продолжал:
– Нет, я погибну от искусства.
– И в том и в другом случае – приятный род смерти.
– Точно ли?..
Разумеется, мы высмеяли его и убеждали его, что он очень плохой провидец.
Пять лет спустя я повстречал Троуэра; он тоже тогда был с нами в «Пэлл-Мэлл».
– Снова в Лондоне? – спросил он.
– Уже два дня.
Я спросил его, пойдет ли он сегодня вечером в клуб. Он ответил, что весь день занят в суде. Ну да, Троуэр вне клуба – кто-то вроде прокурора. Пожелаю ли я отобедать у него? Конечно. У Троуэра отличная стряпня.
Около десяти часов мы покончили с кофе, и слуга подал виски. Троуэр потянулся в кожаном кресле и положил ноги на каминную решетку. И начал:
– Ты встретишь в клубе лишь очень немногих из прежних знакомых.
– Почему?
– Многие поспешили оправдать свои предсказания. Помнишь, однажды ноябрьским вечером мы разговаривали о том, кто из нас и как умрет?
– Конечно. На другой же день я уехал из Лондона и только теперь вернулся.
– Ну так Христиан Брейтгаупт был первый. Спустя полгода он умер в Давосе.
– Ловко. Впрочем, ему было легко сдержать свое слово.
– Труднее было сдержать слово Дадли. Кто бы мог подумать, что его полк покинет Лондон? Он получил под Спион-Копом пулю в лоб.
– Он предрекал тогда, что умрет от ранения в грудь. Впрочем, это почти то же самое.
– Нас тогда было восемь. Пятеро уже готовы, и каждый – на собственный лад. Сэр Томас Уимблдон – третий. Разумеется, воспаление легких. В четвертый раз. Он не пожелал упустить случая поохотиться на уток и простоял пять часов по пояс в Темзе. Черт знает, что за удовольствие.
– А Боулдер?
– Этот еще жив. Ты его встретишь в клубе, здоров и свеж, вроде меня с тобой. Но надолго ли? А Макферсон тоже умер. От удара – два месяца тому назад. Он был жирен, как рождественский индюк, но все-таки никто не думал, что он так скоро окончит свои дни, ему было всего только тридцать пять. Совсем юноша.
– Остается художник. Что с ним случилось?
– Ллевелин сдержал свое слово лучше, чем кто-либо из нас. Он погибает от женщины и от искусства.
– Он погибает? Как понять это, Троуэр?
– Он уже десять месяцев как в сумасшедшем доме в Брайтоне. В отделении для неизлечимых. Его молодая модель, лет около двадцати тысяч от роду, превратилась в ничто от его горячего поцелуя. Это так подействовало на его мозг, что он впал в безумство.
– Я просил бы тебя, Троуэр, прекратить свои шутки. В особенности когда они так нелепы, как эта. Смейся, если хочешь, над толстым Макферсоном и бледным Христианом, над солдафоном Дадли или охочим до уток Уимблдоном, но вот Гамильтона оставь в покое. Над мертвыми можно смеяться, но не над живыми же, которые сидят в сумасшедшем доме.
Троуэр медленно стряхнул пепел с сигаретки и налил себе новую порцию виски. Затем он взял щипцы и поворошил пылающие поленья, оттопырив подбородок.
– Я знаю, художник был тебе ближе, чем остальные. Но это не мешает попробовать улыбнуться и тебе, когда узнаешь историю. Бывают трагедии, от которых отгородиться мы можем только шуткой. И где ты найдешь историю, которая не заключала бы в себе хоть толику юмора? Если мы, германцы, научимся галльскому смеху, мы станем первой расой в мире. Ты можешь прибавить – еще более первой, чем теперь.
– А что же Джон Гамильтон?
– Его история вкратце такова, как я уже сказал: молодая дама, с которой он писал портрет и в которую был влюблен, при первом же его поцелуе расплылась от блаженства в ничто. И он от этого сошел с ума. Даме же этой было от роду всего только двадцать тысяч лет. Вот и все. Если ты желаешь, я могу дать некоторые дальнейшие пояснения.
– Пожалуйста. Значит, ты знаешь эту историю в точности?
– Точнее, чем хотелось бы. Я производил по ее поводу официальное дознание. Ломал себе голову на все лады, соображая, в чем предъявить обвинение Ллевелину: в краже ли со взломом, в повреждении ли чужого имущества, или в надругательстве над трупом, или Бог знает, в чем еще? А его тем временем отправили в сумасшедший дом, и моему дознанию пришел конец.
– Какой странный поворот.
– Да уж, понадобится немало веры, чтобы эту историю принять.
– Рассказывай же!
– Джон Гамильтон Ллевелин работал в Британском музее. Насколько мне известно, он получил чрез посредство лорда Густентона заказ на стенную живопись в третьей зале заседаний. В общем, он едва ли справился только с одной стеной, и работа так и осталась незаконченной. Вряд ли скоро найдут кого-нибудь, кто мог бы заменить его. Ллевелин имел талант и фантазию. Они-то и привели его в сумасшедший дом…
Приблизительно в это же время Британский музей получил посылку неслыханной ценности. Ты, наверное, читал несколько лет тому назад про известие, которое обошло все газеты и привлекло живейшее внимание всего мира. Ламутские юкагиры нашли во льдах Березовки, в Колымском уезде, взрослого, совершенно сохранившегося мамонта, только хобот был немного поврежден. Якутский губернатор немедленно послал об этом извещение в Петербург. По рекомендации Академии наук русское правительство командировало на Крайний Север известного исследователя Отто Герца вместе с изготовителем препаратов из Петербургского зоологического музея Фитценмейером и его коллегой Аксёновым. После четырехмесячного путешествия и двухмесячной работы участникам этой экспедиции удалось доставить на берега Невы сибирское чудовище в полной сохранности. Этот мамонт является ценнейшим сокровищем музея и единственным из ископаемых этого рода, какие только известны нашему времени.
Я должен, впрочем, заметить, что вся та область изобилует этими чудовищами, хотя все они встречаются в виде отдельных кусков. Сибирское предание называет их маммату, что значит «землекопы», и утверждает, что это – чудовищные подземные звери, которые погибают, едва только увидят дневной свет. Китайцы, славящиеся работами из слоновой кости, уже тысячи лет пользуются для своих изделий исключительно клыками сибирских мамонтов, выкапываемыми из земли. Равным образом в 1799 году был найден в устье Лены довольно хорошо сохранившийся мамонт, который семь лет спустя был ввезен в Петербург Адамсом. Отдельные части этого реликта теперь рассеяны по музеям всего света.
Вскоре после того, как упомянутая экспедиция благополучно прибыла в Петербург, правление Британского музея получило некое секретное письмо, которое и побудило ее немедленно пригласить его отправителя в Лондон. Он оказался не кто иной, как знаменитый Аксёнов. Этот господин заработал своим гениальным воровством несколько миллионов и теперь спускает их в Париже.
Добывая вместе с тунгусами из сибирских льдов мамонта, Аксёнов сделал там еще одну драгоценную находку. Ни своим товарищам по экспедиции, ни своему правительству он не сказал об этом ни слова. Он оставил свой клад спокойно лежать на том самом месте, где тот пребывал уже не одну тысячу лет, и, как ни в чем не бывало, вернулся вместе с экспедицией и откопанным толстокожим зверем в Петербург. Сказать правду, он исполнил гигантскую работу за все это время. Понятно, он был страшно разозлен, когда его товарищи по экспедиции – конечно, немцы – получили солидную денежную награду и важный орден, а ему пришлось довольствоваться только четвертой степенью этого ордена. Кто знает, быть может, без этого обстоятельства Аксёнов и не написал бы письмо Британскому музею. Во всяком случае, он именно этим и мотивировал свое предложение. Правление музея охотно откликнулось: отчего не взять хорошую вещь, когда ее отдают? Нужно грести свое добро всюду, где его находишь, и не распространяться о том, откуда оно взялось… В особенности когда управляешь Британским музеем…
Аксёнов предложил музею вторую находку из сибирских льдов, которую он брался лично доставить в Лондон. За это он получил немедленно по доставке 300 000 фунтов. Риска для музея не было почти никакого, если не считать сравнительно небольшой суммы, которая требовалась Аксёнову для организации новой экспедиции. На всякий случай с ним, впрочем, отправили двух надежных людей из служащих музея. Экспедиция выдвинулась на английском китоловном судне в Белое море, высадилась где-то на побережье, и, оставив корабль крейсировать у берегов и ловить китов и тюленей, Аксёнов со своими английскими спутниками и несколькими нанятыми тунгусами двинулся в глубь континента. Этот поход для Аксёнова был не в пример опаснее первого; тогда у него был официальный документ, обеспечивающий протекцию и содействие, и находился он в обществе бывалых старших товарищей. Теперь же он должен был рассчитывать только на самого себя, и ему, кроме того, приходилось измышлять тысячу хитростей, чтобы не попасться в руки русского правительства. Роберт Гарфорд, сын лорда Уилфорса, который был посвящен во все тайны этой экспедиции, рассказывал мне о ней. Это была дьявольская история! Ловкий парень был этот русский… аккурат в назначенное время явился с компанией в укромное местечко, где его поджидал корабль, и спустя десять недель корабль уже входил в Темзу. Тайна была так хорошо сохранена, что никто из корабельного экипажа не знал, какой именно груз следует на судне. Между тем в музее потихоньку, без всякого шума и не привлекая ничьего внимания, приготовили особое помещение для драгоценной находки. Там она должна была покоиться целых тридцать лет так, чтобы ни один человек, за исключением узкого кружка посвященных, ничего не подозревал о том, какое новое сокровище таится в Лондоне. Через тридцать лет… ну, тогда можно было бы показать его всему свету: тогда уже умерли бы замешанные в этом деле люди и не было бы основания опасаться политических осложнений с Россией, так как нельзя было бы восстановить обстоятельств дела. Да что уж там, через тридцать лет эта кража превратилась бы в героический поход аргонавтов за Золотым руном!
Так рассчитало правление этого мирового дома сокровищ, и расчет его исполнился бы, вернее всего, если бы наш друг Джон Гамильтон Ллевелин не перечеркнул его резкой чертой. Он принадлежал к тем немногим смертным, что были удостоены чести привечать азиатскую принцессу на английской земле. Таинственная находка представляла собою не что иное, как колоссальную глыбу льда, внутри которой была заключена – быть может, уже в течение многих тысяч лет – прекрасно сохранившаяся нагая молодая женщина. Она попала туда, по всей вероятности, таким же способом, как и ее собрат по несчастью, мамонт из Петербурга. Как именно – ответить на это не так-то легко. И по поводу мамонта многие великие ученые тщетно ломали себе головы, а с нашей великой принцессой дело обстояло еще сложнее.
Комната, которая была предназначена для молодой девушки в качестве ее будущих покоев, была весьма примечательна. Она находилась во втором подвале и была высотой двадцать метров, а шириной и длиной – сорок. Вдоль стен стояли четыре аппарата для производства искусственного льда, закрытые высокими, в половину высоты всей комнаты, ледяными стенами. Для гостьи с далекого Севера было сделано и еще кое-что: подземная зала, посредине которой была поставлена глыба с принцессой, была превращена в самый настоящий ледяной дворец с постоянной температурой в пятнадцать градусов ниже нуля. Пол был покрыт гладким и ровным слоем льда, и то здесь, то там вздымались колонны изо льда, унизанные длинными ледяными сталактитами. Умно расположенные электрические лампочки освещали этот ледяной дворец.
Сюда вела единственная железная дверь, герметичная и прикрытая изнутри ледяной глыбой. Снаружи, за этой дверью, находилась уютно обставленная передняя, и там, у яркого камина, посетитель мог отогреться после своего визита к ледяной принцессе. Ковры из Смирны, турецкий диван, удобные кресла-качалки – все здесь было в такой же мере уютно и приветливо, в какой мере неуютно и неприветливо было там, в ледяном дворце.
Итак, красавица была благополучно водворена в ледяной дворец. Аксёнов получил из секретного фонда музея деньги и уехал. Первоначальное волнение по поводу сокровища понемногу улеглось. Два почтенных господина были единственными регулярными гостями ледяного дворца: лондонский антрополог и его коллега, профессор из Эдинбурга. Они производили измерения или, по крайней мере, пытались производить их, насколько можно измерить предмет, находящийся внутри ледяной глыбы в двенадцать кубических метров. Эдинбургский ученый, сэр Джонатан Ганикук, провел почти месяц в Петербурге, где изучал мамонта. Он давал нашей молодой даме столько же лет, как и мамонту, а именно: двадцать тысяч. Он клялся чем угодно, что и тот, и другая замерзли в один и тот же час. Эта гипотеза согласовалась с показаниями Аксёнова, который утверждал, что обе находки лежали одна от другой на расстоянии менее чем одного ружейного выстрела и что они находились обе в старом русле Березовки. К сожалению, гипотеза эдинбургского профессора не встретила сочувствия у его лондонского коллеги, славного ученого Пеннифизера. Последний находил чисто случайным то обстоятельство, что оба сокровища лежали на близком расстоянии друг от друга. По его мнению, дама была по меньшей мере на три тысячи лет моложе, чем мамонт, что показывала вся ее внешность. Человеческие современники мамонта должны были выглядеть совсем иначе. Он представил коллеге множество рисунков, изображающих этих человекоподобных. В самом деле, наша принцесса выглядела иначе. В актах того дела, которое было потом возбуждено против Ллевелина, находились целый ряд рисунков и один большой портрет работы Ллевелина. А он был единственный человек, который видел ее без ледяного покрова. Молочно-бледная, с розовым отливом нежной, словно персик, кожи, с глубокими синими очами, густыми темными локонами и стройным телом, она вполне могла служить моделью Праксителю. Пеннифизер был прав: ничуть она не походила на скуластых, низколобых первобытных женщин с его рисунков. Но эдинбургский оппонент не сдавался.
– Кто делал эти рисунки? – спрашивал он. – Как минимум люди, которые никогда в глаза не видели подобных существ. Жалкие теоретики, которые с помощью обезьяньих физиономий и невероятно неэстетичной фантазии продавили в научный обиход эти рожи… Первобытная женщина – это та, которая заключена в ледяной глыбе, и издатели научных книг не могут сделать ничего лучше, кроме как выкинуть из всех антропологических трудов все свои идиотские чудовищные картинки.
Пеннифизер на это возразил, что Ганикук – осел. Тогда Ганикук дал Пеннифизеру пощечину. Затем Пеннифизер стал боксировать Ганикука в живот. Затем Ганикук принес в суд жалобу. Пеннифизер поступил симметрично. Судья потом оштрафовал Пеннифизера, равно как и Ганикука, на десять фунтов, а дирекция Британского музея закрыла Ганикуку, равно как и Пеннифизеру, свои двери…
После этого маленького эпизода сибирская принцесса получила на некоторое время отдохновение от назойливых посетителей. Но потом явился тот, чей визит оказался столь же роковым для нее, как и для него самого.
Я уже говорил, что Джон Гамильтон был одним из тех немногих, кто присутствовал при вступлении принцессы в музей. Тогда ее несколько раз сфотографировали на память, но все снимки так или иначе не удались. Вследствие особенной преломляемости ледяного панциря на негативах получались такие пятна и размытости, что юная принцесса выглядела на них как в кривом зеркале. Тогда представители музея обратились к Ллевелину с просьбой попытаться нарисовать принцессу. Художник, сам очень заинтересованный всем этим, охотно пошел навстречу просьбе и сделал несколько рисунков. Сеансы проходили в присутствии служащих музея. Ллевелину, как видно, удалось найти удачное положение для созерцания нагой красавицы, потому что его рисунки в высшей степени точны и отчетливы.
Во время сеансов с Гамильтоном, очевидно, произошло нечто необычное. Служащие музея впоследствии на допросе показали, что они вначале не замечали ничего особенного, но на последних сеансах им бросалось в глаза, что художник целыми минутами пристально глядел на ледяную принцессу, оставив рисование. Как будто оцепенев от холода, он едва держал карандаш и лишь с большим усилием мог оканчивать рисунок. Однажды во время последних сеансов он велел служащим уйти в переднюю комнату. Они сначала не нашли в этом ничего необыкновенного и приписали это требование художника исключительно его любезности: он, по-видимому, просто не хотел, чтобы они зябли в холодном помещении. Однако им показалось странным, что он предложил им тогда чрезмерно крупные взятки за то, чтобы они оставили его одного в ледяной зале. Два-три раза после того, находясь в передней комнате, они слышали, как в ледяной зале кто-то говорил, и узнали голос Джона.
Около этого же времени Ллевелин явился к директору музея и просил предоставить ему ключ от помещения ледяной принцессы. Он собирался писать с нее большой портрет и поэтому желал иметь доступ к ней в любое время. При всяких иных обстоятельствах его просьба, наверное, была бы удовлетворена, так как Ллевелин все равно был посвящен в тайну. Но поведение художника во время этого визита и странная манера изложения своей просьбы были настолько необычайны, что у директора возникло некоторое подозрение, и он учтиво, но весьма определенно отказал Ллевелину. Тогда художник вскочил, задрожал всем телом и, не прощаясь, выбежал вон. Разумеется, это необычайное происшествие еще более укрепило инстинктивное подозрение директора, и он отдал строгий приказ всем служащим, чтобы отныне без особого письменного разрешения не пропускали в подземные помещения никого.
Спустя некоторое время в музее стал ходить слух, что кто-то пытался подкупить некоторых служащих ради проникновения в ледяное помещение. Слух дошел до директора. И так как последний был ответственным лицом во всей этой истории с принцессой, то он распорядился провести строгое дознание. Нечего добавлять, что таинственный «кто-то», пытавшийся подкупить сторожей, был все тот же наш друг, Джон Гамильтон.
Директор отправился в зал заседаний, где Гамильтон в то время работал. Он нашел его там в самом жалком виде: художник забился в дальний угол, скорчился на скамейке и спрятал голову в руки. Директор заговорил было с ним, но Джон Гамильтон весьма вежливо попросил его выйти как можно скорее из этой комнаты, в которой хозяйские права в настоящий момент принадлежат ему. Директор понял, что художник недоступен ни для каких слов и убеждений. Он пожал плечами и в самом деле вышел, лишь приказал повесить на дверь подземной комнаты три секретных замка, а ключи от них положил в денежный сейф в своем кабинете.
В течение трех месяцев после того все было спокойно. Два раза каждую неделю директор лично навещал замороженную принцессу, в сопровождении двух служащих, в обязанности которых входило присматривать за машинами, выделывающими лед. И это были единственные посетители у нее. Ллевелин каждый день являлся в зал заседаний, который он расписывал, но больше уже не работал: краски сохли на палитре, кисти лежали немытые на столе. Он целыми часами сидел неподвижно на скамейке или принимался ходить большими шагами взад и вперед по зале. Дознание установило с достаточной точностью все, что он делал в это время. Несколько странными и подозрительными были визиты, которые он тогда делал известным лондонским ростовщикам. Он пытался, впрочем без успеха, занять не менее десяти тысяч фунтов под ожидаемое в весьма далеком будущем большое наследство. В итоге он достал только пятьсот фунтов под большие проценты у Гель-плеса и Некрайпера с Оксфордской улицы.
Однажды вечером Гамильтон появился после долгого отсутствия снова в клубе. Как я позже установил, это было в тот самый день, когда он достал денег. Он поздоровался со мной в библиотеке и спросил, здесь ли лорд Иллингворт. Иллингворт, как ты прекрасно знаешь, самый отчаянный игрок во всех трех королевствах. Услышав, что лорд явится только поздно вечером, Ллевелин согласился поужинать вместе со мной, но был на таком взводе, что мы все обратили на это внимание. Потом мы беседовали в клубной комнате, где Ллевелин невольно заряжал своей нервозностью собеседников. Он поминутно смотрел на дверь, вертелся в кресле и пил виски одну порцию за другой. Около двенадцати часов он вскочил и бросился навстречу вошедшему Иллингворту.
– За вами мой реванш! – воскликнул он. – Вы играете сегодня со мной?
– Конечно! – рассмеялся лорд. – Кто еще с нами?
Разумеется, Стандартон был с ними, а также Крофорд и Боулдер. Мы переместились в игорную комнату. Когда служитель принес карты для покера, Иллингворт спросил:
– Ну, сколько же вы желаете сегодня проиграть, Гамильтон?
– Тысячу фунтов наличными и все то, что я вам задолжаю! – ответил художник и вынул бумажник. Очевидно, кроме денег, добытых у ростовщика, он принес и все то, что оставалось у него из своих запасов.
Боулдер хлопнул его по плечу:
– Ты с ума сошел, юноша? В твоем положении не ведут крупной игры!
Ллевелин сердито отошел в сторону:
– Оставь меня в покое! Я знаю, чего хочу! Или я выиграю сегодня десять тысяч фунтов или проиграю все, что имею.
– Удачи! – рассмеялся Иллингворт. – Не желаете ли перетасовать колоду, Крофорд?
И игра началась…
Гамильтон играл по-ребячески. В три четверти часа он потерял все свои деньги до последней кроны. Он попросил у Боулдера тысячу фунтов, и так как тот был в выигрыше, то не смог отказать ему. Ллевелин стал продолжать игру – и в четверть часа снова потерял все. На этот раз он обратился с просьбой о деньгах ко мне. Я не дал ему ничего, так как был уверен, что он все проиграет. Он клянчил и умолял меня, но я был тверд. Он вернулся к игорному столу, поглядел с минуту на играющих, а затем сделал мне знак рукой и вышел.
Так как игра перестала интересовать меня, я отправился в читальню. Я пролистал два-три таблоида и поднялся, решив пойти домой. И в это время, когда слуга уже подавал мне пальто, в швейцарскую вошел Ллевелин и бросил на вешалку свою шляпу. Он заметил меня и спросил:
– Там играют еще?
– Не знаю.
Но он почти не слышал моих слов и со всех ног побежал в игральную. Я разделся и последовал за ним. Гамильтон сидел за игральным столом, перед ним лежало около двухсот фунтов. Как я узнал впоследствии, он успел за это время съездить в яхт-клуб и там занял у лорда Хендерсона под честное слово до следующего дня эту сумму.
На этот раз он играл вполне удачно, но так как ставки были сравнительно мелкие, то в течение часа он едва сколотил тысячу фунтов. Он пересчитал два раза банковские билеты и выбранился сквозь зубы.
– Вы хотите сегодня во что бы то ни стало разбогатеть, Ллевелин, – произнес лорд, – но покер тянется слишком медленно для вас. Не желаете ли сыграть в банк?
Художник взглянул на него с такой благодарностью, как будто лорд спас ему жизнь.
Крофорд заложил новый банк, и началась баккара. Воодушевленный пылом Джона Ллевелина, лорд тоже разгорячился, и ставки все повышались и повышались.
– Это не очень изящно – пересчитывать постоянно свои деньги! – проворчал Боулдер.
– Знаю! – ответил Гамильтон, сконфузившись, точно школяр. – Но сегодня я не могу вести себя иначе. – И он торопливо пересчитал еще раз.
Он проигрывал и выигрывал, и у него в какой-то момент оказалось на руках почти восемь тысяч фунтов. Так как остальные игроки оставались в скромных границах, то в конце концов вся игра свелась к дуэли между художником и лордом Иллингвортом.
Гамильтон еще раз пересчитал свои деньги. Он только что получил две крупные ставки.
– Еще пятьдесят фунтов! – пробормотал он.
Но ему эта сумма не досталась – лорд стал бить у него карту за картой, и вскорости Гамильтон был снова гол, как землеройка.
Игра кончилась, и присутствующие стали расходиться. Но Гамильтон все еще сидел за столом. Он пристально смотрел на рассыпанные карты и нервно постукивал по столу своим портсигаром.
Лорд Иллингворт неожиданно вернулся и потрепал его по плечу. Джон вскочил.
– Вы нуждаетесь в десяти тысячах фунтов для какой-нибудь цели?
– Это вас не касается!
– Не так резко, юноша! – рассмеялся лорд. – Я покупаю за эту цену вашу картину, которую этим летом видел в Париже на Марсовом поле. Вот деньги!
Он пересчитал банковые билеты и выложил их на стол.
Ллевелин схватил их, но лорд удержал его за руку:
– Не спешите. Я ставлю условие. Я беру с вас честное слово, что вы никогда более не будете играть.
– Никогда более! – воскликнул художник и протянул лорду свою правую руку.
Он сдержал это слово, равно как и то, которое дал лорду Хендерсону, которому на другой же день отослал занятые деньги.
А спустя два дня я был поставлен в неприятную необходимость писать на заголовке свежеиспеченного уголовного дела «против Джона Г. Ллевелина и сообщников».

Дело было возбуждено по жалобе правления Британского музея. Кроме нашего друга обвинение было предъявлено еще и некоему натурщику, и одному из младших служащих музея. Последнего сцапали тотчас же, и он во всем сознался. Ллевелин подкупил его двумя тысячами фунтов закрыть глаза во время ночного дежурства. Но служитель решился на это лишь после того, как Ллевелин поклялся ему на Священном Писании, что ничего не будет украдено. Около девяти часов вечера художник вместе с другим человеком, которого он называл Джеком, пришел в музей. Служитель впустил их, и они прошли в бюро дирекции. Дверь туда открыл упомянутый Джек посредством отмычки, затем он вытащил из кармана связку ключей и набойников и попытался отпереть денежный сейф. Это ему удалось без особого труда, так как шкаф был старой системы, с многочисленными недостатками. Из шкафа художник взял только ключ и затем снова запер его.
Тогда все трое отправились вниз, в подвал. Там они отперли хитроумные замки и вошли в переднюю комнату. Художник приказал служителю развести огонь в камине, и скоро по всей комнате распространилась приятная теплота. В это время Джек расставил принесенные им с собой складной мольберт и ящики с красками. После того художник вручил служителю обещанные деньги, а Джеку дал еще больше денег, но сколько точно – неизвестно. Очевидно, это был остаток суммы, полученный с лорда Иллингворта, потому что у Гамильтона потом не было найдено ни одного шиллинга. Затем художник приказал обоим уходить, и они ушли, а он запер за ними изнутри двери. Оба компаньона отправились в помещение к швейцару и распили там по стакану грога за свои заслуги. Натурщик после этого откланялся, а служитель заснул сном праведника и проспал до шести часов утра, пока не явился на смену ему другой сторож. Он пошел домой, поспал там еще часа два, а затем стал раздумывать, как ему поступить далее. Несомненно, история рано или поздно должна всплыть наружу. Ясно также и то, что его тогда призовут к ответу. Но, впрочем, что с того? Ведь он не совершил ничего такого, что может очернить его перед законом. Украдено-то, наверное, ничего и не было, в этом ему поклялся художник самою святою клятвой. Деньги же на всякий случай припрятаны в надежном месте…
И он сел и в самом благодушном настроении написал в правление музея донесение, где обстоятельно описал все, как было. Свое признание он сам и отнес в музей. Это было в пять часов пополудни, директор уже собирался идти домой. Он прочел письмо, осмотрел шкаф, убедился в пропаже ключа и кинулся с несколькими служащими в подвал – узнать, что там творится. Но железная дверь с хитрыми замками не поддавалась. Директор приказал позвать слесаря и заодно полицию. После четырехчасовой работы удалось при помощи зубил и молотков взломать дверь, и она с грохотом упала в переднюю комнату. Директор и служащие кинулись туда… но на них пахнуло таким ужасным зловонием, что все, словно одурманенные, невольно попятились назад. Директор завязал себе носовым платком нос и рот и пробежал через переднюю комнату в ледяной зал. Глыба была расколота поперек, а ее обитательница… исчезла.
И вдруг откуда-то из угла послышался жалобный стон, в котором едва можно было узнать человеческий голос. Крепко стиснутый двумя глыбами льда, почти замерзший, с темной запекшеюся кровью на лице и руках, в одной рубахе, сидел там Джон Гамильтон Ллевелин. Глаза его лезли из орбит, на губах пузырилась пена. С большим трудом удалось вытащить его из льда. На все вопросы он отвечал лишь бессмысленным лепетом; когда его привели в переднюю, он закричал как одержимый и стал отбиваться руками и ногами. Четверке служителей еле удалось утихомирить его, но стоило им приблизиться к двери, как он снова с диким воем вырвался от них и зажался в самый отдаленный угол. Безумный страх перед передней комнатой придавал такую энергию его наполовину околевшему телу, что не оставалось ничего другого, как только связать его по рукам и ногам и вынести, как колоду. И даже тогда он вырвался как-то и с ужасающим криком рухнул на пол у двери; он сильно ударился головой об лед и лег без чувств.
Только в таком состоянии его и смогли отправить в больницу. Оттуда через четыре месяца он был переведен в дом умалишенных в Брайтоне. Я навещал его там; он имел самый плачевный вид – оба уха, нос и четыре пальца левой руки у него были отморожены. Все его тело непрерывно сотрясал ужасный хриплый кашель – очевидно, в довершение всего он в ту же ужасную ночь в ледяной зале заработал еще и чахотку. Мне стало ясно, что конец его близок. Дар речи так к нему и не возвратился, и никаких просветлений не предвидится. Со дня на ночь его терзает сокрушительный бред преследования, так что он ни на мгновение не может оставаться без присмотра.
– Что же, однако, произошло в ту ночь в музее?
– Мне стоило немалого труда собрать и сопоставить все, даже незначительнейшие моменты, чтобы вырисовать более-менее ясную картину происшествия. Я перерыл все его папки и портфели. Там нашелся рисунок, здесь две-три записи от руки, объясняющие, о чем он там фантазировал… конечно, многое – гипотезы, но я думаю, что и в них не так уж много неверного.
Джон Гамильтон Ллевелин был фантаст. Или философ, что, в сущности, одно и то же. Однажды вечером несколько лет тому назад я встретил его на улице, он только что вскочил в кеб и поехал в обсерваторию. Я тогда последовал за ним. Он был там хорошо знаком со всеми, посещал это место с самого своего детства – так вот, как у всех заядлых астрономов, так и у него смешивались представления о времени и пространстве. Астроном видит звезды, чей свет в одну секунду пробегают тысячи миллионов миль. Колоссальные величины, которыми он привык оперировать, неизбежно делают его мозг менее чутким к убогим горизонтам нашей земной жизни. А если наблюдатель звезд еще и художник, как Гамильтон, одаренный воображением и фантазией, то борьба его духа с материей должна вырасти до грандиозных размеров. С этой точки зрения ты, думаю, сможешь понять его удивительные картины, которые приобрел в наследство Боулдер.
Так проходил свой жизненный путь Гамильтон, всегда с отпечатком бесконечности в сердце. Все окружающее казалось ему сиюминутной пылью: грязь из уличной лужи и дивная красавица – совершенно одинаково. Этот взгляд предохранял его от той духовной реакции, которую принято называть любовью. Для того чтобы Джона завоевала женщина, должно было сбыться нечто совершенно несбыточное. Должна была явиться красавица, что стояла бы превыше времени и пространства, как и он сам. И это невозможное сбылось. Странствующий рыцарь нашел в недрах туманного, вонючего Лондона спящую красавицу, заколдованную принцессу. Не поразительно ли это? Молодая прекрасная женщина, которая за много тысяч лет перед тем жила где-то в Сибири, явилась к нему в Лондон, чтобы стать его моделью. Иногда ему казалось, что она смотрит на него долго, с нежностью, не опуская ресниц. Что она хочет сказать ему? Не то ли, что она невредимо прошла через невероятную мглу столетий, чтобы найти его? Как спящая красавица, она покоилась мертвым сном в сибирских льдах, ожидая своего рыцаря…
«Но ведь она – мертвая!» – быть может, говорил он себе. Но что же с того? Если она мертвая, значит ли это, что ее нельзя уже любить? Пигмалион любил статую – и вдохнул в нее как-то жизнь; Иисус Христос своей всечеловеческой любовью вернул мертвой дочери Иаира жизнь. Чудо? Да, чудо! Но разве эта спящая во льду девушка – не чудо? В конце концов, что поистине мертво в этом мире? Разве мертва земля, дающая жизнь цветам? Разве мертв камень, творящий кристаллы? Или капля воды, которая создает на замерзшем окне чудные папоротники и мхи? Смерти нет, и девушка во льдах, победив всемогущее Время, это доказала, вопреки тысячам лет оставшись красивой и юной. Цезарь и Клеопатра, Гёте и Шекспир, Наполеон и Микеланджело – всех этих величайших и сильнейших мужей мира растоптала пята Времени, точно кивсяков на людной дороге, но маленькая хрупкая азиатка ударила Время по лицу своей белой ручкой и заставила этого величайшего из всех убийц отступить перед нею.
Джон Ллевелин думал об этом, мечтал, удивлялся… и в конце концов влюбился.
Чем чаще он посещал ледяной дворец, чтобы рисовать свою прекрасную даму, тем яснее рисовалась в его воображении картина, которую он задумал создать, великая картина его жизни: победа человеческой красоты над Вечностью. Это была миссия заколдованной принцессы, для того она и пришла к нему. В его мечтательной душе рос и распускался тот великолепный цветок, который только однажды в тысячу лет расцветает для человечества, – любовь и искусство, соединенные в одном чистом восприятии.
Но не в плену у льдов хотел он запечатлеть свою любимую. Свободная, смеющаяся, должна была она покоиться на скале, с легким прутиком в руке; а пред нею – убийственный Хронос, бессильный, укрощенный ее победной молодостью. Эта картина должна была дать людям сознание их божественности – самый прекрасный подарок, какой они только могли получить когда-либо! Он, со своей переливающейся творческой силой в груди, и она, эта прекраснейшая женщина, поправшая века, – они осуществят вдвоем невероятное.
Мало-помалу в нем зрела, таким образом, мысль освободить ее из ледяной глыбы. Трудности, которые приходилось преодолеть для этого, лишь пришпоривали и возбуждали его. Его фактотум Джек – из тех натурщиков, которые на все руки мастера, единственный человек, посвященный в его план, – сумел представить ему задумку еще более опасной и трудной, чтобы выжать из своего патрона как можно больше денег: он внушил художнику мысль, что служащих музея можно подкупить только чудовищными суммами. Отсюда все его бедовые попытки добыть денег у ростовщиков. Меж тем по распоряжению директора ему был закрыт доступ в ледяную залу, и Ллевелин буквально осатанел; жажда освободить свою возлюбленную и создать вместе с ней величайший дар для человечества разрасталась в нем в эти одинокие часы до небывалых величин.
И вот пришла ночь, когда он попытался покорить судьбу в клубе – искусной игрой в карты! Судьба посмеялась над ним и отняла у него все, что он имел. Но подобно тому, как прекрасная дама, долго противившаяся ухаживаниям влюбленного, неожиданно отдается ему, когда он уже пришел в совершенное отчаяние и потерял всякие надежды, так судьба нежданно улыбнулась Гамильтону, доставив ему через посредство лорда Иллингворта ту сумму, что была необходима. Тогда он не терял уже ни одного мгновения и в следующую же ночь приступил к осуществлению своего плана. По счастливому совпадению в эту ночь в подвале музея дежурил тот самый сторож, который был подговорен Джеком. Ключи были добыты, ледяная зала отперта, Гамильтон заплатил своим соучастникам щедрее некуда.
Он трижды повернул ключ во входной двери. Итак, теперь он был один. Он постоял, прислушался к шагам, которые замирали в коридоре. Вот уже не слышно ничего; он сделал глубокий вдох и, решившись, быстрым шагом прошел в ледяную залу. Вот и она! Почему же она не выбежала навстречу ему из своей ледяной глыбы? Но ее глаза, казалось, смотрели на него; ее рука, казалось, пошевелилась… Он полез в боковой карман и вынул небольшой, остро наточенный топорик.
– Прости мой азарт! – шептал он. – Прости, если испугаю тебя неловким ударом!
И он приступил к своей работе, которая должна была оказаться очень нелегкой для его несовершенного инструмента. С бесконечной осторожностью и любовью пробивал он дорогу к своему счастью, не замечая холода, сковывавшего его пальцы. Как несказанно медленно поддавалась льдина! Ему казалось, что он работает уже несколько долгих часов. Но красавица как будто ободряла его время от времени:
– Терпение, милый! Скоро я буду в твоих объятиях!
Со звоном разлетались во все стороны ледяные осколки. Еще один легкий удар, и еще один, и еще… Он боялся одно мгновение, что волосы на ее голове и маленькие волосики на ее теле окажутся крепко приставшими к ледяной массе. Но нет. Тело было натерто благоуханным маслом, так что он смог поднять ее с ледяной постели целой и невредимой. Его руки дрожали, все его тело содрогалось от холода. Быстро внес он ее на своих руках в теплую, восхитительно уютную переднюю комнату. Красное пламя камина напевало там свою странную песенку. Тихо, с величайшей осторожностью положил он ее на диван. Ее веки были сомкнуты, она, казалось, спала.
Теперь скорее подрамник, мольберт, краски! Он взялся за работу воодушевленно, с пылом. Еще ни один художник не чувствовал себя так перед своей картиной. Часы летели и казались секундами, а мощное пламя в камине поднималось все выше и выше. В комнате разливался тяжелый зной. Крупные капли пота выступили на его лбу; Джон подумал, что ему сделалось жарко от охватившего его возбуждения, снял сюртук и продолжил работать в одной рубашке.
И вдруг… неужели ее губы пошевелились? Он всмотрелся внимательнее: в самом деле, они как будто собирались в неуловимую улыбку… Гамильтон провел рукой по глазам, чтобы рассеять бред. Но вот опять… что же это такое?.. ее рука медленно-медленно скользит вниз… она манит его к себе…
Он бросил кисть и кинулся к дивану и, склонившись перед ней, схватил маленькую белую руку, на которой выступали тонкие голубые жилки. Она спокойно встретила этот их контакт. И тогда, стиснув ее запястье, Джон поднял голову и еще раз взглянул на нее, ну а потом с легким вскриком он бросился к ней и стал целовать ее: щеки, губы, шею, ее сияющую белоснежную грудь. Вся его так долго сдерживаемая любовь, вся его бесконечная страсть к красоте и искусству вылились в этих поцелуях на груди его спящей красавицы…
Но вслед за этим мгновением наступило самое ужасное. Влажная, противная слизь потекла ему на лицо. Он вскочил, отступил несколько шагов назад. Линии ее тела вдруг расплылись… Что это было такое – то, что лежало там, на диване? Противное, нестерпимое зловоние подступило к нему и, казалось, приняло зримый облик в красном сиянии камина. Из превратившегося в слизистый студень мертвого тела ему навстречу поднялось ужасное привидение, простиравшее к нему свои бесчисленные, словно у полипа, руки: чудовище по имени Время все же сумело взять жестокий реванш!
Он бросился бежать, натолкнулся на дверь. Нужны были ключи – он не находил их; он бил по преграде руками и даже головой, страшно поранился, но сталь не поддавалась. Ужасный призрак вздымался все выше, все разрастался; Джон уже чувствовал, как липкие щупальца забиваются ему в рот и нос. Он дико завопил, бросился в самый дальний угол, ища спасения… там и нашли его – маленького, жалкого человечка, который вообразил, что может попрать ногами Бесконечность.

Лондон 
Январь 1904 

Из дневника померанцевого дерева

Так много чаротворцев на земле, Соседи нам, те прячутся во мгле. 
Ариосто. «Неистовый Орландо». Песнь VII, вступление

Если я иду навстречу вашему желанию, уважаемый доктор, и заполняю страницы той тетради, которую вы мне дали, то поверьте, что я делаю это по зрелом размышлении и с достаточно продуманным намерением. Ведь, в сущности, дело идет о своего рода борьбе между вами и мной: вами, главным врачом этой частной лечебницы для душевнобольных, и мною, пациентом, которого три дня тому назад привезли сюда. Обвинение, на основании которого я подвергнут насильственному удержанию – простите, что я, как студент-юрист, придерживаюсь сухих юридических терминов, – сводится к тому, что будто бы я «страдаю навязчивой идеей, что я померанцевое дерево». Итак, господин доктор, попытайтесь теперь доказать, что это – навязчивая идея, а не действительный факт. Если вам удастся убедить меня в этом вашем мнении, то я «выздоровлю», не правда ли? Если вы докажете мне, что я – человек, как и все другие, и только вследствие расстройства нервной системы впал в эту болезненную мономанию, подобно тысячам больных во всех лечебницах мира, то, доказав это, вы вернете меня снова в мир здоровых людей, и «расстройство» мое будет побеждено.
Но, с другой стороны, я, в роли обвиняемого, имею право приводить доказательства своей правоты. В этих строках я именно и ставлю своей задачей убедить вас, уважаемый доктор, в неоспоримости моих утверждений.
Вы видите, что я рассуждаю совершенно трезво, что я спокойно взвешиваю каждое слово. Искренне сожалею о тех выходках, которые позволил себе третьего дня. Меня весьма огорчает, что я своими выходками потревожил вас. Вы, кажется, приписываете поведение такого рода моему предыдущему возбуждению? Но я думаю, уважаемый доктор, что если бы вас или иного здорового человека внезапно хитростью привезли в сумасшедший дом, то и вы, и он вели бы себя немногим лучше. Долгое собеседование, которое вы вели со мной вчера вечером, однако, совершенно успокоило меня; я теперь сознаю, что родственники и товарищи по университету, поместив меня сюда, желали мне исключительно только добра. И не только «желали» – думаю, что это и в самом деле добро для меня. Ведь если мне удастся убедить в справедливости моих положений знаменитого на всю Европу психиатра вроде вас, тогда и самый величайший скептик должен преклониться перед так называемым чудом.
Вы просили меня изложить в этой тетради возможно полную биографию моей персоны, а также и все мои мысли по поводу того, что вы называете моей «навязчивой идеей». Я хорошо понимаю, хотя вы этого и не высказали, что вам, как верному своему долгу служителю науки, было бы желательно получить «из уст самого́ больного возможно более полную картину болезни». Но я хочу исполнить все ваши желания, вплоть до самых мельчайших, в надежде на то, что впоследствии, убедившись в своей ошибке, вы облегчите мне мое превращение в дерево – превращение, принимающее с каждым часом все более и более реальные формы.
В моих бумагах, которые сейчас находятся у вас, вы, уважаемый доктор, найдете обстоятельный curriculum vitae, приложенный к моему университетскому свидетельству. Из него вы можете почерпнуть все биографические данные, и поэтому сейчас я буду в этом отношении краток. Из упомянутого документа вы узнаете, что я сын рейнского фабриканта. На восемнадцатом году я выдержал экзамен зрелости, служил вольноопределяющимся в гвардейском полку в Берлине, а по окончании службы наслаждался молодой жизнью в разных университетских городах в качестве студента юридического факультета. Меня не раз и не два посылали в европейские командировки, но осел я в конце концов в Бонне, где и стал готовиться к докторскому экзамену.
Все это, уважаемый доктор, представляет для вас так же мало интереса, как и для меня. История же, которая нас интересует, начинается с 22 февраля прошлого года. В этот день я познакомился на одном масленичном балу с чародейкой (боюсь навлечь на себя ваш скепсис, употребляя это выражение!), которая превратила меня в померанцевое дерево.
Необходимо сказать несколько слов о ней. Госпожа Эми Стэнхоуп была явлением поистине необыкновенным. Она привлекала к себе всеобщее внимание. Я отказываюсь описывать ее красоту, потому что вы можете высмеять подобное описание, сделанное влюбленным в нее человеком, и счесть его жесточайшим преувеличением. Но вот вам факт: среди моих друзей и знакомых не было ни одного, которого она не приворожила бы к себе в одно мгновение и который не был бы счастлив от одного ее слова или улыбки.
Госпожа Эми Стэнхоуп поселилась в Бонне сравнительно недавно. Она жила тогда на Кобленцерштрассе, в большой вилле, которую обставила с величайшим вкусом. Она вела открытую жизнь, и у нее каждый вечер собирались офицеры королевского гусарского полка и представители наиболее выдающихся студенческих объединений. Правда, у нее никогда не бывало ни одной дамы, но я убежден, что это происходило только потому, что Эми Стэнхоуп, как она в том неоднократно признавалась, не выносила женской болтовни. Равным образом она не бывала ни в одном боннском семействе.
Само собой, городские сплетники и сплетницы вскоре избрали объектом нападок блестящую чужачку, каждый день раскатывающую по улицам в роскошном белом авто, и из уст в уста стали передаваться самые невероятные слухи о том, что происходит ночами в вилле на Кобленцерштрассе. Местная клерикальная газетишка даже напечатала идиотскую статью под заглавием «Современная Мессалина», и уже первые слова сего опуса: «Quosque tandem!» – сообщали все, что требуется, о культурном уровне господина редактора. Но я должен удостоверить – и я убежден, что примеру моему последуют все те, кто имел честь быть принятым у госпожи Стэнхоуп, – что в ее доме никогда не происходило ничего такого, что выходило бы за рамки самых строжайших общественных приличий. Единственно, что она разрешала своим поклонникам – и притом всем, – это целовать ее руку. И только один маленький гусарский полковник имел привилегию прикладываться своими воинственными усами к ее белой ручке немного повыше, чем все остальные. Госпожа Эми Стэнхоуп всех нас держала в таком строгом послушании, что мы служили ей, как маленькие благонравные пажи, и наше ухаживанье принимало почти рыцарски-романтические формы.
И тем не менее случилось так, что дом ее опустел. Произошло это в высшей степени внезапно. 16 мая я уехал домой на день рождения моей матери, а когда возвратился, то узнал с немалым удивлением, что по приказу полковника дальнейшее посещение виллы на Кобленцерштрассе офицерам гусарского полка строжайше воспрещено. Офицеры во главе корпусов последовали его примеру. Я спрашивал товарищей по корпусу, что все это значит, и получил в ответ, что полковой приказ обязателен и для них, так как невозможно, чтобы младший по званию штат корпуса посещал дом, которого избегает офицерство. В сущности, это имело известный смысл, так как большинство корпусников собирались служить в этом полку вольноопределяющимися, или же принадлежали к нему в качестве офицеров запаса.
На каком основании полковник сделал свое распоряжение, никто не знал. Офицеры и те не знали всей правды. Подозревали, однако, что приказ полковника связан с резким исчезновением лейтенанта барона Болана, который скрылся куда-то – тоже по совершенно неизвестной причине.
Так как Марк фон Болан был мне лично близок, я в тот же вечер отправился в казино, где собирались гусары, узнать какие-нибудь подробности. Полковник принял меня очень любезно и пригласил выпить с ним шампанское, но от разговора на интересовавшую меня тему отклонился. Когда я наконец поставил вопрос ребром, он очень вежливо, но вполне категорически отклонил его. Я сделал последнюю попытку и сказал:
– Господин полковник, ваши распоряжения и постановления нашего корпусного совета, несомненно, обязательны для ваших офицеров и младших чинов, но не для меня; я намереваюсь сегодня же выйти из корпуса и таким образом становлюсь хозяином своих поступков.
– Поступайте, как вам угодно! – сказал полковник и отмахнулся небрежно.
– Прошу вас, полковник, терпеливо выслушать меня! – продолжал я. – Кому-нибудь иному, быть может, и не было особенно тяжело покинуть дом на Кобленцерштрассе: он вспомнит с легким сожалением о славных вечерах и время спустя позабудет о них. Но я…
Тут он прервал меня:
– Молодой человек! Вы четвертый обращаетесь ко мне с подобной речью. Двое моих лейтенантов и один человек из вашего корпуса еще третьего дня были у меня. Я уволил обоих лейтенантов в отпуск, и они уже уехали. Вашему же сослуживцу я посоветовал пойти тем же путем. Ничего другого я не могу сказать и вам. Вы должны забыть. Слышите? Одной жертвы и той много.
– В таком случае хотя бы дайте надлежащие разъяснения! – настаивал я. – Я здесь в абсолютном неведении и ни у кого не могу ни о чем дознаться. Имеет ли связь с вашим приказом исчезновение Болана?
– Да! – отрезал полковник.
– И что же случилось с ним?
– Этого я не знаю, – ответил он, – и, боюсь, не выведаю уже вовек.
Я схватил его за руку.
– Расскажите о том, что знаете! – умолял я, чувствуя, как в моем голосе трепещет та нотка, которая должна была побудить его к ответу. – Ради бога, скажите мне, что случилось с Боланом? Из-за чего вы отдали такое распоряжение?
Он стряхнул мою хватку и сказал:
– Черт возьми, с вами дело обстоит в самом деле еще хуже, чем с другими! – Он наполнил оба стакана и подвинул мне мой: – Пейте же.
Я пригубил и подвинулся к нему.
– Скажите-ка мне, – начал он, зорко поглядев на меня, – это вы тогда читали ей стихи?
– Да, – запнулся я, – но…
– В то время я почти завидовал вам, – задумчиво молвил он. – Наша фея позволила вам два раза поцеловать ей руку… Это были ваши собственные стихи? В них было столько всяческих цветов…
– Да, я сочинил эти стихи, – сознался я.
– Это было совершенное безумие! – сказал он как бы сам себе. – Извините меня, – громко продолжал он, – я ничего не понимаю в стихотворениях, решительно ничего. Может быть, они были и прекрасны. Фея нашла же их прекрасными…
– Господин полковник, – заметил я, – что значат теперь мои стихотворения?! Вы хотели…
– Я хотел рассказать вам нечто иное, совершенно иное, – прервал он меня, – но именно по поводу всех этих цветов. Говорят, что люди, сочиняющие стихи, все мечтатели. Я подозреваю, что этот бедняга Болан тоже сочинял тайным образом стихи.
– Итак, что же с Боланом? – настаивал я.
Он как будто не слыхал моего вопроса.
– А мечтатели, – продолжал он нить своих мыслей, – а мечтатели, очевидно, ею легче всего подчиняемы. Предостерегаю вас, юноша, самым настоятельным образом, как только могу! – Он выпрямился. – Итак, слушайте же! – проговорил он совершенно серьезно. – Семь дней тому назад лейтенант Болан не явился на службу. Я послал за ним на дом – он исчез. С помощью полиции и прокурора мы пустились на поиски. Мы сделали все, что можно, но без всякого успеха. И пусть с момента его пропажи прошло еще очень немного времени, я убежден в полной бесплодности всех дальнейших попыток. Никаких внешних причин здесь не имеется. Болан имел хорошее состояние, не знал долгов, был совершенно здоров и очень счастлив по службе. Он оставил коротенькое письмо на мое имя, но содержание этого письма во всех его подробностях я сообщить вам не могу.
Разочарование от этих его слов, верно, отразилось на моем лице.
– Погодите, – продолжал полковник, – надеюсь, что вам будет достаточно и того, что я вам скажу. По крайней мере, достаточно для того, чтобы спасти вас. Думаю, что лейтенант Болан умер… что он наложил на себя руки в помрачении рассудка.
– Он пишет об этом? – спросил я.
Полковник покачал головой.
– Нет! – ответил он. – Ни слова. Он пишет только одно: «Я исчезаю. Я уже не человек более. Я – миртовое дерево».
– Что? – переспросил я.
– Да, – изрек полковник, – он решил, что госпожа Эми Стэнхоуп – чародейка и что она превратила его в миртовое дерево.
– Но ведь это потешный бред! – воскликнул я.
Полковник снова устремил на меня пытливый и сострадательный взгляд.
– Бред? – повторил он. – Вы называете это лишь бредом? Это можно также назвать и полновесным безумием. Наш бедный товарищ вообразил, что его околдовали – но разве все мы не были немножко околдованы прекрасной дамой? Разве я, старый осел, не вертелся вокруг нее, как школяр? Скажу вам, что на меня каждый вечер нападало страстное желание пойти на ее виллу, чтобы приложиться своими седыми усами к ее мягкой ручке. И я видел, что и с моими офицерами творится то же самое. Обер-лейтенант граф Арко, которого я третьего дня отправил в отпуск, признался мне, что он пять часов скитался взад и вперед под ее окнами при луне. И я боюсь, что он был не единственный в этом роде. Теперь я с юмором висельника сражаюсь с моими сокровенными желаниями, каждую ночь остаюсь в казино до самых поздних часов и подаю хороший пример другим… Уверяю вас, что никогда еще не было у нас так много выпито шампанского, как в эту неделю, но оно не идет впрок никому. Пейте. Пейте же! Бахус – враг Венеры. – Он снова налил бокалы доверху и продолжал: – Итак, вы видите, юноша, уж если такой прозаический тип, как я, не мог отказаться от посещений Кобленцерштрассе, уж если такой избалованный дамский герой, как Арко, предавался уединенным лунным прогулкам, то не имел ли я основания бояться, что случай с Бола-ном не останется единственным? Того и гляди, весь офицерский корпус превратился бы в миртовый лес…
– Господин полковник, – промолвил я, – со своей стороны вы поступили правильно.
Он рассмеялся:
– Вы очень любезны. Но вы еще более обязали бы меня, если бы последовали моему совету. Я был старшим среди вас и даже, так сказать, предводителем во время наших шабашей на Кобленцерштрассе, и теперь у меня такое чувство, как будто я отвечаю не только за моих офицеров, но и за всех вас. У меня есть предчувствие – не более чем простое предчувствие, но я не могу от него отделаться, – что от прекрасной дамы следует ожидать еще несчастий… Называйте меня старым дураком, болваном, только обещайте мне никогда более не переступать порога ее дома!
Он сказал это так серьезно и проникновенно, что меня вдруг обуял странный страх.
– Да, господин полковник, – произнес я.
– Самое лучшее, если вы отправитесь месяца на два путешествовать, как это сделали другие. Арко с вашим сослуживцем уехали в Париж; отправляйтесь и вы туда же. Это вас рассеет. Вы позабудете про эту чародейку.
– Хорошо, господин полковник.
– Вашу руку! – воскликнул он.
Я протянул ему свою руку, и он крепко потряс ее.
– Я сейчас же уложу вещи и с ночным поездом выеду, – сказал я твердым тоном.
– Отлично! – воскликнул он и написал несколько слов на визитной карточке. – Вот название отеля, в котором остановились Арко и ваш друг. Кланяйтесь им обоим от меня, забавляйтесь, ругайте меня немножко, но все-таки потом опять навестите меня, но уже без этой мрачной усмешки. – Он провел пальцем по моей губе, как бы желая разгладить ее.
Я тотчас же отправился домой с твердым намерением сесть через три часа в поезд. Мои чемоданы стояли нераспакованными. Я вынул кое-какие вещи и уложил их в дорогу. Затем я сел за письменный стол и написал отцу короткое письмо, в котором сообщал о своем путешествии и просил выслать мне денег в Париж. Когда я стал искать конверт, мой взгляд упал на тоненькую пачку писем и карточек, полученных за время моего отсутствия. Я подумал: «Пускай остаются. Приеду из Парижа – прочитаю». Однако я протянул к ним руку – и опять отдернул ее. «Нет, я не хочу читать их. Или хочу?» Я вынул из кармана монету и задумал: «Если будет орел – прочту». Я бросил монету на стол, и она упала орлом вниз. «И прекрасно! Не стану я их читать!» Но в то же мгновение я рассердился на себя за все эти глупости и взял конверты. Там были счета, приглашения, маленькие поручения, а затем фиолетовый конверт, на котором крупным прямым почерком было написано мое имя. Я тотчас же понял, поэтому-то и не хотел разбирать письма! Я испытующе взвесил письмо в руке, но все равно уже чувствовал, что должен прочесть его. Я никогда не видел ее почерка и, тем не менее, знал, что оно от нее. И внезапно я проговорил вполголоса:
– Начинается…
Я не подумал ничего другого при этом. Я не знал, что именно начинается, но мне стало страшно. Разорвав конверт, я прочитал:

«Мой дорогой друг!
Не забудьте принести сегодня вечером померанцевых цветов.
Искренне ваша
Эми Стэнхоуп».

Письмо было послано десять дней тому назад, в тот день, когда я наведался домой. Вечером, накануне отъезда, я рассказывал ей, что видел в оранжерее у одного садовника распустившиеся померанцевые цветы, и она выразила желание заиметь их. На другой день утром, перед тем как уехать, я заходил к садовнику и поручил ему послать ей цветы вместе с моей карточкой.
Я спокойно прочел письмо и положил его в карман. Письмо к отцу я разорвал.
У меня не было ни одной мысли о том обещании, которое я дал полковнику. А на часах половина десятого; как раз то время, когда Эми начинала прием верноподданных. Я послал за каретой и вышел из дома. Первым делом завернул к садовнику – приказал ему собрать букет. Вскоре я уже был у подъезда ее виллы.
Я попросил доложить о себе, и горничная провела меня в маленький салон. Я опустился на диван и стал гладить мягкую шкуру ламы, которая здесь лежала.
И вот чародейка вышла ко мне в длинном желтом вечернем платье. Черные волосы ниспадали с гладко причесанного темени и закручивались наверху в маленькую коронку, какую носили женщины на полотнах Лукаса Кранаха. Она была немного бледна, глаза ее ловили откуда-то легкий лиловый отблеск, а может, так лишь казалось из-за навязчивой желтизны платья.
– Я уезжал, – сказал я, – домой ко дню рождения моей матери. И вернулся только несколько часов тому назад сегодня вечером.
Она на мгновение удивилась.
– Только сегодня вечером? – повторила она. – Так, значит, вы не знаете… – Тут она прервала себя. – Ну да, разумеется, знаете. В два-три часа вам уже все рассказали.
Она улыбнулась. Я молчал и перебирал цветы.
– Разумеется, вам все сказали, – продолжала она, – и вы все-таки нашли дорогу сюда. Благодарю вас.
Она протянула руку, и я поцеловал ее; и тогда она сказала очень тихо:
– Я ведь знала, что вы должны прийти.
Я выпрямился.
– Сударыня! – сказал я. – Я получил ваше письмо – и принес вам эти цветы.
Она улыбнулась.
– Не лгите, – произнесла она. – Вы же прекрасно знаете, что я послала вам письмо уже десять дней тому назад, и вы тогда же послали мне цветы.
Она взяла из моей руки ветку и поднесла ее к своему лицу.
– Померанцевые цветы, померанцевые цветы! – пропела она. – Как дивно они пахнут! – Эми пристально посмотрела на меня и продолжала: – Вам не нужно было никакого предлога, чтобы прийти сюда. Вы пришли потому, что должны были прийти – я права?
Я поклонился.
– Садитесь, мой друг, – промолвила Эми Стэнхоуп. – Мы будем пить чай.
Она позвонила.
Поверьте, уважаемый доктор, я мог бы обстоятельно описать вам каждый вечер из тех многочисленных, проведенных с Эми Стэнхоуп. Я мог бы передать вам дословно все наши разговоры, ведь они въелись в мое сознание, точно щелок. Я не могу забыть ни одного движения ее руки, ни малейшей игры ее темных глаз. Но я хочу восстановить только те подробности, которые являются существенными для желаемой вами картины.
Однажды Эми Стэнхоуп спросила меня:
– Вы знаете, что случилось с Марком фон Боланом?
Я ответил:
– Мне известно только то, что об этом говорят.
Она спросила:
– Вы верите, что я в самом деле превратила его в миртовое дерево?
Я поймал ее руку, чтобы поцеловать.
– Если вам так угодно, – сказал я со смехом, – то я охотно поверю в это.
Но она отняла руку и заметила с такой уверенностью, что я даже вздрогнул:
– Я ведь и сама в это верю.
Она выразила желание, чтобы я каждый вечер приносил ей померанцевые цветы.
Однажды, когда я вручил ей свежий букет белых цветов, она прошептала:
– Астольф. – Затем добавила громче: – Да, я буду звать вас Астольфом. И если хотите, можете звать меня Альциной.
Я знаю, уважаемый доктор, как мало досуга имеют люди в наше время – невдомек им старинные легенды и сказания. Поэтому оба эти имени, наверное, не скажут вам ровно ничего; между тем мне они в одно мгновение открыли близость ужасного и вместе с тем ожидаемого чуда. Если бы вы познакомились с Людовико Ариосто, если бы вы прочитали кое-какие героические сказания пятнадцатого века, то прекрасная фея Альцина оказалась бы для вас такой же старой знакомой, как и для меня. Она ловила в свои сети Астольфа и Рюдигера, Рейнольда Монт-Альбанского и рыцаря Баярда, и не только их, но и многих иных героев и паладинов. Всех побежденных ею жертв она превращала в деревья.
Эми положила обе руки мне на плечи и посмотрела на меня.
– Если бы я была Альциной, – сказала она, – хотел бы ты быть моим Астольфом?
Я не сказал ничего, но мои глаза ответили ей.
И тогда она промолвила:
– Пойдем со мной.
Вы – уважаемый психиатр, и я знаю, что вы признанный авторитет. Я встречал ваше имя во всевозможных изданиях. О вас говорят, что вы привнесли в науку новые веяния. Я думаю теперь, что человек – сам по себе, один, – никогда не создает так называемой новой мысли. Таковая возникает в одно и то же время в самых разных умах. Тем не менее я питаю надежду, что ваши новые мысли касательно человеческой психики, быть может, совпадут с моими. Это чувство и побуждает меня относиться к вам с таким безграничным доверием.
Мысль лежит в основе всего, так ведь? Она – единственное, что истинно. По-детски наивно будет понимать материю как нечто действительное, ведь все, что я вижу, постигаю и усваиваю своими несовершенными органами восприятия, совсем не такое, каким рисует его истина факта. Водяная капля кажется моим жалким человеческим глазам маленьким, светлым, прозрачным шариком, но микроскоп, которым даже дети пользуются для забав, учит меня, что это арена баталий тьмы микроорганизмов. Это уже более высокое воззрение, но отнюдь не высочайшее. Ибо нет никакого сомнения, что через тысячу лет наши научные вспомогательные средства, даже самые блестящие и совершенные, будут казаться такими же смешными, какими кажутся нам сегодня инструменты Эскулапа. Таким образом, то познание, которым я обязан чудесным научным инструментам, столь же неэффективно, как и то, что воспринято моими бедными чувствами. Материя всегда оказывается чем-то иным, чем я ее представляю. И я не только никогда не смогу постичь ее сущность сполна, может статься, никакой постижимой сущности в принципе нет. Если я лью воду на раскаленную плиту, вода мигом превращается в пар. Если я бросаю кусок сахара в чай, он растворяется. Я разбиваю чашку, из которой пью, и получаю осколки, но чашки уже не существует более. Если бытие одним взмахом руки превращается в небытие, то не стоит и считать его бытием, как мне кажется. Небытие – вот истинная сущность материи, и жизнь есть лишь отрицание этой сущности на бесконечно малый промежуток времени. Но мысль капли или кусочка сахара остается непреходящей: ее нельзя разбить, расплавить, превратить в пар. Итак, не с большим ли правом следует считать действительностью эту мысль, а не материю, которая изменчива и преходяща?
Что касается далее нас, людей, уважаемый доктор, то и мы, конечно, такая же материя, как и все окружающее. Всякий химик запросто скажет, на сколько процентов мы состоим из кислорода, на сколько – из азота, водорода и всего прочего. Но если где-то в нас обнаруживается мысль, какое право имеем мы утверждать, что мыслью обделены другие производные материи?
Я постоянно употребляю слово «мысль». Это делаю я на том основании, уважаемый доктор, что лично мне оно кажется наиболее подходящим для того понятия, которое я имею в виду. Подобно тому, как в различных языках существуют разные слова для определения одного и того же предмета, подобно тому, как одну и ту же часть лица – рот – итальянец называет bocca, англичанин – mouth, француз – bouche, а немец – Mund, точно так же и различные науки с искусствами особо выражаются об одном и том же предмете. То, что я называю «мыслью», теософ мог бы назвать «божеством», мистик – «душой», врач – «сознанием». Вы, уважаемый доктор, вероятно, избрали бы слово «психика». Признайте, это понятие, как его ни переиначь, обозначает нечто первичное, единственно истинное. Но если это безграничное понятие, имеющее все свойства, приписываемые теологами Богу, т. е. бесконечность, вечность и т. д., открывается в нашем мозгу, то почему не разрешить ему проявляться и в других предметах с тем же успехом? Даже я могу представить гораздо более приятное местопребывание для него, чем мозг большинства людей.
Все это, в общем, не есть что-либо новое. Ведь верили же миллиарды во все времена (да и теперь еще верят), что животные тоже имеют душу. Учение Будды, например, даже переселение душ признает. Что же мешает нам сделать еще один шаг далее и признать душу у источников, деревьев, скал, как это делалось – хотя, быть может, только из эстетически-поэтических оснований – в древней Элладе? Верю, что придет время, когда человеческий разум дойдет до такой степени развития, что познает души иных органических существ.
Я уже говорил вам о моих стихотворениях, которые я читал Эми Стэнхоуп и которые полковник назвал безумными. Может, они и в самом деле заслуживают такого определения – я не могу судить об этом. Но, так или иначе, они представляют собою попытку – правда, очень слабую – изобразить человеческим языком души некоторых растений.
Отчего эвкалиптовое дерево внушает художнику образ женских рук, распростертых для страстного объятия? Почему асфоделии невольно напоминают нам о смерти? Почему вистерия – это всегда невинность, а орхидея – дьявольский искус? Потому что в каждом из этих цветов и деревьев живет мысль об этих вещах.
Неужели вы считаете простым совпадением, что у всех народов мира роза служит символом любви, а фиалка олицетворяет скромность? Существуют ведь сотни маленьких душистых цветов, которые цветут так же скромно и так же прячутся в укромных местах, как фиалка, однако ни один из них не производит на нас сходного впечатления. Сорвав фиалку, мы тут же инстинктивно подумаем: как скромно! Стоит заметить, что это странное ощущение исходит вовсе не от того, что мы считаем характерным для данного цветка: не от ее запаха. Если мы возьмем флакон Vera Violetta – духов, чей запах так обманчив, что в темноте мы не сможем и отличить его от запаха букета фиалок, – мы никогда не получим тот же эффект.
Равным образом чувство, какое мы испытываем близ цветущего каштана – которое вызывает в нас мысль о всепобеждающей мужественности, – никак не связано с тем, что прежде всего приковывает наш взор: с мощным стволом, с широкими листьями, с тысячами сверкающих цветов. И мы должны прийти к убеждению, что здесь все дело в неуловимом дыхании дерева. Это дыхание и открывает нам мысль, то есть душу дерева.
Понятие, которое я называю мыслью, очевидно, может принимать все формы и образы. Один лишь тот факт, что я или кто-либо другой может сознавать это, уже служит достаточным доказательством. Так как мысль вообще не знает никаких границ, то материя не может представлять для нее никаких ограничений. Ни один вдумчивый человек не может нынче игнорировать истин монистического мировоззрения (они, конечно, относительны, как и всякие другие истины). Согласно этому мировоззрению мы, люди, как материя, ничем не отличаемся от всякой другой материи. И если я должен допустить это – и если, с другой стороны, бытие мысли (бытие в собственном, мощном значении этого слова) понуждает меня в каждое мгновение к самосознанию, – то я могу прийти к одному только выводу, подтверждаемому тысячью примеров, а именно, что «мысль» может одухотворять не одних лишь людей, но и всякую другую материю, а значит, цветы, листья, ствол померанцевого дерева.
Учение веры, принятое культурными народами, для многих философов заключается лишь в своих начальных словах: «В начале было Слово». И все они запинаются за это и никогда не смогут переступить этот таинственный logos , покуда в один прекрасный день он не откроется в чьей-нибудь голове во всей своей величине…
Но глупо думать, как думают мистики и вообще люди, верующие в такое откровение «логоса», что оно снизойдет внезапно, как молния. Откровение явится – уже является – шаг за шагом, неторопливо, как солнце, выступающее из облаков, эволюционно – как человек из первичной амебы. Приход этот бесконечен, никогда не закончится и потому никогда не будет совершенен…
Не проходит ни одного часа, ни одной секунды, за которые мысль не открывалась бы полнее и величественнее, чем прежде. Все более и более постигаем мы это понятие – то, которое есть все.
И вот одна такая большая, чем у кого-либо иного, степень познания стала присуща и моему мозгу. О, я вовсе не воображаю, будто я – единственный человек в этом роде… Я уже сказал вам, доктор: я не верю, чтобы мысль оплодотворяла только один какой-нибудь мозг. Но у большинства семена духа засыхают и только у немногих вырастают и дают цвет.
Однажды женщина, которую я называл Альциной, покрыла все наше ложе цветками апельсина. Она обняла меня, и ее тонкие ноздри, прижатые к моей шее, затрепетали.
– Мой друг, – сказала она, – ты благоухаешь, как цветы.
Я тогда рассмеялся, приняв все за шутку. Но позднее я убедился – она права.
Однажды днем хозяйка, у которой я снимал жилье, вошла в мою комнату, потянула носом воздух и сказала:
– О, как хорошо пахнет! У вас тут опять померанцевые цветы?
Но я уже в течение нескольких дней не имел ни одного цветка в комнате.
Я сказал сам себе: мы оба можем ошибаться. Человеческий нос – орган неточный.
Но моя охотничья собака никогда не ошибается. Ее нос непогрешим.
И я поставил опыт. Я заставлял собаку приносить мне в саду и в комнате веточку померанца. Затем я тщательно прятал ветку и учил собаку отыскивать ее по команде «Ищи цветы!» – и она всегда находила ветку даже в самых сокровенных местах.
Я переждал после того несколько дней, в ходе которых в моей комнате не было ни одного цветка. После того однажды утром я отправился с собакой в купальню. Вымывшись и выйдя из воды, я крикнул ей:
– Али! Апорт! Ищи цветы!
Собака подняла голову, понюхала воздух кругом и без всякого колебания побежала ко мне. Я пошел в кабинку для переодевания и дал ей понюхать мое платье, которое, быть может, сохраняло некоторый запах. Но собака едва обратила на него внимание. Она снова стала обнюхивать меня: запах, который она искала и нашла, исходил от моего тела.
Итак, уважаемый доктор, если подобный казус имел место с собакой, обладающей высокоразвитым органом, то неудивительно, что и вы допустили ту же ошибку, заподозрив, что я держу у себя цветы. После того как вы вчера вечером вышли от меня, я слышал, как вы приказали служителю тщательно обыскать мою комнату, когда я буду на прогулке, и убрать из нее померанцевые цветы. Я не ставлю вам этого в упрек. Вы думали, что я прячу у себя эти цветы, и сочли своим долгом удалить от меня все то, что напоминает мне о моей идее фикс. Но вы могли бы, доктор, не отдавать слуге вашего приказания: он может целыми часами рыться в моей комнате и не найти в ней ни одного цветка. Но если вы после того снова зайдете ко мне, то опять уловите этот запах: он исходит от меня самого.
Однажды мне приснилось, будто я иду в полдень по обширному саду. Прохожу мимо круглого фонтана, мимо полуразрушенных мраморных колонн и ступаю далее по ровным длинным лужайкам. И вот я увидел дерево, которое сверху донизу сверкало красными, как кровь, пылающими померанцами. И я понял тогда, что это дерево – я.
Легкий ветер играл моею листвой, и в бесконечном желании простирал я свои ветви, обремененные плодами. По белой песчаной дорожке шла высокая дама в широком желтом одеянии, чьи глаза источали противоестественный лиловый свет.
Я прошелестел ей своей густой листвой:
– Сорви мои плоды, Альцина!
Она, прекрасно поняв этот язык, воздела белую руку и сорвала ветвь с пятью-шестью золотыми плодами.
Боль была легкая, сладостная. Она-то и пробудила меня.
Я увидел ее около себя: она стояла передо мной на коленях. Ее глаза странно глядели на меня.
– Что ты делаешь? – спросил я.
– Тише! – прошептала она. – Я подслушиваю твои грезы.
Как-то раз после обеда мы переехали на ту сторону Рейна и прошли от Драхенфельза вниз, к монастырю Гейстербах. Среди руин, где гнездились совы, она легла на траву. Я сел рядом с нею; я пил полными глотками аромат цветущей липы, вздымая грудь и широко раскинув руки.
– Да! – сказала она и закрыла глаза, осененные длинными ресницами. – Да, раскинь свои ветки! Как хорошо покоиться здесь, в твоей прохладной тени!
И она стала рассказывать…
О, целые ночи напролет она рассказывала мне. Старинные саги, сказки, истории. При этом она всегда закрывала глаза. Ее тонкие губы приоткрывались, и, как звон серебряных колокольчиков, падали жемчужными каплями слова из ее уст.
– Ты похитил у меня мой пояс! – сказала Флер де Лис своему рыцарю. – Так принеси мне другой, который был бы достоин меня. 
Тогда оседлал белокурый Гриф своего коня и понесся во все страны света, чтобы добыть для своей повелительницы пояс. Он бился с великанами и рыцарями, с ведьмами и чернокнижниками и отвоевал великолепнейший пояс. Но он бросил его в пыль, на колена нищим, и воскликнул, что этакая жалкая тряпка недостойна украшать чресла его дамы. И когда он отнял у могучего Родомонта пояс самой Венеры, он разорвал его в лохмотья и поклялся, что добудет такой пояс, какого не имели и богини. Он убил волшебника Атласа и завладел его крылатым конем. Сквозь бурю и ветер полетел он на воздух и смелой рукой сорвал с неба Млечный Путь. 
Он пришел к госпоже, поцеловал ее белые ноги и обвил вокруг ее бедер пояс, на коем, словно драгоценные каменья, засияли миллиарды звезд… 
– А теперь прочитай мне, что ты написал об орхидеях, – попросила она.
И я прочел ей:

Когда-то был Дьявол женщиной,
И звали ее Лилит,
Она много взоров тешила
Красою своих ланит.
И черные кудри падали
Волною на нежный стан,
И сам Боттичелли падок был
На сладкий ее обман.
Гюисманс с Бурже соперничал
Для мира Лилит воспеть,
А мир потакал доверчиво,
Готовясь ее терпеть.
С улыбчивых губ той женщины
Срывалось так мало слов,
Но звать ее дивой вещею
Сам Метерлинк был готов.
А страстный поэт Аннунцио
Был с детства верней их всех,
Стихи ей вверяя куцые…
И тем вызывая смех.
Когда же смеялась дéвица,
С ее живописных губ
Срывался, как листик с деревца,
Гадюк ядовитых клуб.
И змей этих Дьявол-Женщина
На тонкий свой перст мотал,
И ядов вино зловещее
Доил из разверстых жал.
Собрав ту отраву лейкою
В промозглой рассветной мгле,
В сад выползла Дьявол змейкою,
Чтоб вверить свой яд земле.
Заклятье прочтя давешнее
Над жиром чернильным почв,
Ждать стала те всходы грешные —
И вот пробежала ночь,
И вот орхидеи адовы
Пробились из почв в рассвет,
Лиловыми серенадами
Разлив лепестковый цвет.
С тех пор та, что всех дороже мне,
Пред зеркалом хорошась,
Нагой выставляясь кожею,
Над страстью моей смеясь,
У зеркала держит россыпью,
С Лилит говоря на «ты»,
Дары орхидей погостные —
Те дьяволовы цветы.

– Как прекрасно, – тихо сказала Альцина.

Да, уважаемый доктор, такова была наша жизнь: сказка, сотканная из лучей солнца. Мы вдыхали утраченное прошлое, из наших поцелуев вырастало неведомое будущее. Все чище звучала гармония наших мечтаний – кристально чисто… Однажды она прервала меня в середине стихотворения. Она сказала:
– Молчи! – И крепко прижала лицо к моей груди.
Я чувствовал, как ее тонкие ноздри трепетали на моем теле. Прошла минута.
Она подняла голову и сказала:
– Тебе нет надобности говорить. Твои мысли благоухают.
И, закрыв глаза, медленно дочитала мои стихи по памяти до конца…
Порой она брала мою голову в руки и ласкала тонкими пальцами виски, заставляя меня чувствовать, как ее желания проскальзывают в меня, вступают в ласкающее обладание моей душой. Как будто сладкая музыка пульсировала в голове, как будто пение танцующих солнечных лучей вдруг стало доступно моему слуху.

Там, где раскинулись зеленые лужайки, где по мраморным ступеням текут хладные струи горного ключа, где покачиваются среди цветов магнолии яркие фазаны, где грезят в своем уединении белые павлины, там стоит одно дерево. Далеко кругом себя раскинуло оно свои ветки; благоуханием весны и любви напоен близ него воздух. Белые цветы есть у него на ветках, и под ними сверкают золотые плоды.
Прекрасная фея покоится в прохладной тени. Она рассказывает дереву сказки, ведь это дерево – ее возлюбленный. Она говорит, а он шелестит листьями и посылает ей с ветром свой аромат – так беседуют они оба.
Так росло во мне познание. Медленно, постепенно, как всякое откровение. Это было так естественно, что я не смог бы и провести черту между своими состояниями. Те мелкие подробности, которые я только что привел вам, уважаемый доктор, выбраны из россыпи им подобных. Чудо началось, когда я в первый раз увидел эту женщину… а может быть, гораздо ранее. Может, уже тогда все было предопределено, когда мне в голову вкрались мысли, что нашли отражение в моих стихах.
Закончится же чудо тогда, когда я буду стоять под открытым небом, в лучах солнца, и буду носить белые цветы и золотые плоды. А пока – последовательные преображения, неспешные, но уверенные, сильные, не ведающие никакого сопротивления.
Не только дух, но и тело… разве я не говорил вам, что все мое тело напоено сладким ароматом? Убедитесь же в этом, уважаемый доктор.
Наступили последние ночи. Однажды она сказала мне:
– Я должна вскоре покинуть тебя.
Я не испугался. Каждая секунда, проведенная с нею, была для меня вечностью, и еще должны беспредельную вечность мои счастливые руки обнимать ее.
Я склонился к ней, и она продолжала:
– Ты знаешь, что случится тогда, Астольф?
Я утвердительно кивнул и спросил:
– Куда ты уедешь?
Две слезы упали на ее щеки. Она выпрямилась, и ее глаза засветились, как созвездия ночи над пустынной степью.
– За море, – сказала она, – туда, откуда я пришла. Но я буду тебе писать. А потом, позднее, когда ты расцветешь, когда легкий ветер будет играть твоими ветками, тогда я снова приду к тебе. Приду к тебе, любимый, и буду отдыхать в твоей тени. Буду отдыхать у тебя и грезить вместе с тобой нашими сладчайшими грезами… О, любимый мой… мой, только мой…
И как зеленые путы плюща обвивают ствол и ветки, так обняла меня она. Вот так.
Вы знаете, доктор, что произошло потом? Придя однажды вечером в виллу, я не мог дозвониться. Она уехала. Ее вилла опустела. Я поставил на ноги всю полицию и сыщиков, бегал все дни как сумасшедший. Я наделал тысячу глупостей, но уверяю, доктор, все это естественно для влюбленного, у которого исчезла, как по волшебству, его возлюбленная.
Мои товарищи по корпусу очень печалились и заботились обо мне – даже более, чем это было принято. Это они телеграфировали моим родителям. Затем наступил тот припадок бешенства, который вы назвали переломным и который, по сути, был событием крайне ожидаемым. Друзья, следившие после моих вышеупомянутых глупостей за каждым моим шагом, заметили, что я постоянно подкарауливаю почтальона. И когда приходило письмо – ее письмо, – они отбирали его у письмоносца на улице. Теперь я прекрасно знаю, что они делали это из благих побуждений, желая удалить от меня всякий повод к новому нервному возбуждению. Но в то мгновение, когда я увидел из окна, как они отбирают письмо, мои глаза застлало кровью. Мне виделось осквернением святыни то, что они касаются его своими руками, что их глаза читают слова, которые она написала. Я схватил со стены остро отточенную рапиру и побежал по улице. Я кричал им, чтобы они отдали мне письмо. Они отказались, и тогда я ударил того, кто держал письмо, рапирой прямо в лицо. Брызнула кровь и оросила письмо, которое я вырвал у него. Я побежал в свою комнату, заперся и стал читать. Она писала:

Если я дорога тебе, ты доведешь это до конца. О, я приду, я приду к тебе, любимый мой. Я буду покоиться в твоей прохладной тени и рассказывать тебе дивные сказки.
Твоя Альцина

Мой рассказ окончен, уважаемый доктор. Меня привели сюда хитростью, но теперь я благодарен судьбе, заключившей меня сюда. Все волнения прошли, и я снова нашел в этой удивительной тишине прежний покой. Я пребываю в сладком аромате, который исходит от моего тела, я чувствую и знаю, что дождусь завершения. Уже становится тяжело писать, уважаемый доктор, мои пальцы не хотят сжиматься – они раздвигаются, растопыриваются, как ветви.
Ваше заведение лежит в великолепном обширном парке. Я сегодня утром гулял по нему. Он так велик, так прекрасен. Я знаю, доктор, что мои слова убедили вас. О, мне удалось, без сомнения, убедить вас… Итак, когда наступит час, который уже так близко, то не пытайтесь помешать тому, что должно исполниться. Там, на большом лугу, где шумят каскады, – там я буду стоять. Надеюсь, что вы, доктор, распорядитесь, чтобы за мной был хороший уход. Боннский садовник знает, как обращаться с померанцевыми деревьями, он даст указания. Я отнюдь не желаю захиреть, я хочу расти и цвести, чтобы она радовалась и восхищалась моей красотой.
Она будет писать, доктор. Вы узнаете ее адрес.
И еще: каждым летом, когда моя верхушка будет сверкать сотней золотых плодов, будьте добры, доктор, срывайте самые красивые из них, кладите в корзиночку и посылайте ей. И пусть будет вложена туда записка со стихотворением, которое я однажды услышал на улице Гренады:

Я сорвал в своем саду
Померанцев спелых, ярких,
Сок их алый – кровь моя.
И тебе, моя голубка,
Померанцев я принес.
Так возьми же их, голубка,
Только их ножом не режь:
Ты мое разрежешь сердце
В середине померанца.

Остров Поркероль 
Июнь 1905 

Мертвый еврей

Когда пробило двенадцать часов, актер продекламировал:
– И вот настал тот день, в который мы…
Но тот, кому он сказал это, прервал его:
– Оставьте, пожалуйста. Этот день для меня в высшей степени неприятен.
– Ах, вы начинаете впадать в сентиментальность – плохо дело, – рассмеялся актер.
Но его собеседник возразил:
– Вовсе нет. Но у меня с этим днем связаны воспоминания…
– …столь страшные, что цепенеет кровь? Да они у вас все такие. Так снимите груз с души – выдайте их нам все как на духу.
– Мне очень не хотелось бы. Все это до такой степени грубо и дико…
– Ах, какие нежности! С каких это пор вы стали заботиться о наших нервах? В то время, когда мы все ходим по шелковистым коврам, ваши ноги тонут в запекшейся крови. Вы – помесь жестокости и безобидности.
– Я не жесток.
– Это дело вкуса.
– В таком случае я предпочту молчать.
Актер протянул ему через стол свой портсигар:
– Рассказывайте, рассказывайте. Иной раз нет вреда напомнить, что кровь и доныне еще струится в этом прекраснейшем из миров. А кроме того, ваше нежелание рассказывать напускное. У вас так и чешется язык – что ж, мы готовы слушать. Вам слово!
Блондин открыл портсигар.
– Английская дрянь! – проворчал он. – Неужто все дрянь, что идет из этой проклятой страны? – Он закурил свою папиросу и затем начал: – Это было уже давно. Я был тогда еще совсем зеленым фуксом, семнадцати лет от роду. Я был так же невинен, как кенгуренок в сумке у его матери, но изображал циничного прожигателя жизни. Должно быть, это выходило забавно…
Однажды ночью в дверь ко мне сильно постучали.
– Вставай! – закричал кто-то. – Сию же минуту вставай!
Я очнулся от сна. Кругом была совершенная тьма.
– Да просыпайся же! Долго ли ты еще будешь заставлять меня ждать?
Я узнал голос моего товарища по корпусу.
– Войди! – ответил я. – Дверь не заперта.
Дверь с грохотом отворилась. Длинный медик ворвался в комнату и зажег свечку.
– Долой из постели! – крикнул он.
Я бросил отчаянный взгляд на часы.
– Но позволь. Еще нет и четырех часов. Я и двух часов не спал.
– А я и совсем не спал! – рассмеялся он. – Я пришел сюда прямо из пивной. Долой из постели, я тебе говорю, и живо одевайся, фуксик.
– Да что такое случилось? Честное слово, я не вижу в этом никакого удовольствия.
– Да никакого удовольствия и нет. Одевайся, я расскажу потом.
Пока я с усилием смывал с своих глаз сон и, стуча зубами, натягивал штаны, он, сопя, уселся в кресло и закурил свою ужасную бразильскую сигару. Я закашлялся и сплюнул.
– Ты не переносишь дыма, фуксик? – прохрипел он. – Ничего, привыкнешь. Итак, вникай: сегодня утром у нас дуэль за городом, в Коттеновском лесу. Я – секундант. Госслер тоже хотел идти со мной. Мы с ним, чтобы не проспать и быть на месте вовремя, всю ночь проваландались в пивной, и он в конце концов раскис. Вот и все. Не мешкай!
Я прервал приятеля:
– Все это так, но я-то тут при чем?
– Ты? Господи Боже, какая же ты телятина! Я не имею никакого желания тащиться туда целые часы наедине с самим собой. И поэтому беру тебя. Ну, живо!
Это была отвратительная ночь: дождь, ветер, грязь. Мы побежали по пустынным переулкам туда, где нас ожидала карета. Остальные уже уехали вперед.
– Ну конечно! – бранился мой товарищ. – Вот мы и остались ни с чем, как свиньи. Служитель увез с собой корзину с провизией. Беги наверх, фуксик, посмотри, не найдется ли в буфете бутылочки коньяку!
Я звоню, жду, проклинаю, дрогну от холода, но вот наконец добываю коньяк. Мы влезаем в карету, и кучер хлещет лошадей.
– Сегодня третье ноября, – проговорил я, – день моего рождения. Нечего сказать, он славно начинается.
– Пей! – провозгласил мой коллега.
– И к тому же у меня неприятность. Да еще какая!
– Пей же, бегемот! – крикнул он и пустил мне в лицо тошнотворное облако дыма, так что меня чуть не затошнило. – Вот увидишь, телятина, – ухмыльнулся он, – я прогоню твои неприятности.
И он пустился в рассказы. Медицинские истории с секционного стола. Он был мастер на это! Он вообще не стеснялся с такими вещами: ел завтрак прямо в мертвецкой, не вымыв руки, в промежутке между двумя препарированиями. Отрезанные руки и ноги, выпотрошенные мозги, больные печени и почки – все это было ему одно удовольствие. Чем тухлее, тем лучше…
Разумеется, я пил – снова и снова – из нашей бутылки. Он рассказал мне десятка два историй, и та из них, где фигурировала разложившаяся селезенка, была еще сравнительно наиболее аппетитной. Ничего не поделаешь: этому учат медиков – держать нервы в узде.
Два часа езды, и вот карета остановилась. Мы выползаем наружу, шлепаем в сторону от дороги, в лес. Бредем в тусклом утреннем тумане под голыми, безлистными деревьями.
– Кто, собственно, стреляется сегодня? – спросил я.
– Заткни глотку. Еще успеешь узнать! – проворчал товарищ.
Он внезапно сделался молчаливым. Я слышал, как он громко икал; его хмель проходил. Мы вышли на лужайку. Там стояло человек десять.
– Франк! – крикнул товарищ.
Наш корпусный служка подбежал к нему.
– Содовой!
Франк принес корзину. Товарищ выпил три бутылки содовой воды.
– Этакая мерзость! – пробормотал он и отплюнулся.
И я прекрасно видел, что он теперь уже совершенно трезв.
Мы подошли к собравшимся и раскланялись. Здесь были два врача с перевязочными материалами. Один из них, старик, был наш корпусный доктор. Далее – три студента и их служка, болтавший с нашим. А в стороне, прислонившись к дереву, одиноко стоял щуплый еврей.
Я понял, в чем дело. То был Зелиг Перльмуттер, студент философского факультета, и он должен был стреляться с длинным Мерсером. Трактирная склока! Мерсер с компанией сидел в пивной, и в это время туда же вошел Перльмуттер с двумя товарищами. Они были встречены яростным: «Долой жидов!» Двое ушли, но Перльмуттер уже повесил шляпу на крюк; он не захотел уступить – уселся и спросил пива. Тогда Мерсер вскочил и выдернул из-под него стул, так что тот упал на пол под громкое гоготанье. Затем Мер-сер схватил с крюка его шляпу и выкинул ее за дверь в грязь, добавив: «Пшел вон, жидюга!» Но Зелиг, побледнев как мел, подпрыгнул к длинному Мерсеру и ударил его костистым кулаком по лицу. После этого, разумеется, его самого отколотили и вышвырнули вон из пивной. На следующий день Мерсер послал к нему секундантов, и еврей принял вызов: пять шагов дистанция, стрелять до трех раз.
– Что же поделаешь? – говорил мой товарищ, в качестве второго уполномоченного разбиравший все дуэльные дела. – Нужно давать защиту чести всем нашим благородным студентам. А благородный студент – тот, который, черт меня возьми, еще ни разу не украл ни одной серебряной ложки. Если б даже его звали Зе-зе-лиг П-п-перльмуттер…
Щуплый еврей в самом деле так заикался, что никогда не мог как следует выговорить собственную фамилию. Вероятно, ему понадобилось не менее получаса, чтобы изложить благополучно свою просьбу.
Он стоял, прислонившись к дереву, в затасканном пальто, с поднятым воротником. Боже мой, до чего он был безобразен. Грязные башмаки со стоптанными каблуками сидели криво и косо на его ногах. Над ними болталась бахрома брюк. Огромное никелевое пенсне с длинным черным шнуром криво висело над его чудовищным носом, который почти скрывал толстые сизо-красные губы. Его лицо было изрыто оспой и имело желто-грязный оттенок. Руки были глубоко засунуты в карманы пальто. Он упорно уставился в глинистую землю.
Я пошел к нему и протянул руку:
– Добрый день, господин Перльмуттер!
– П-по-почему с-с-соб-ственно… – возразил он заикаясь.
– Фукс, принеси сию минуту ящик с пистолетами! – резко крикнул мой товарищ.
Я крепко сжал грязную руку, которую наконец протянул мне еврей, затем побежал к нашему служителю, взял ящик с пистолетами и подал его моему коллеге.
– Ты с ума спятил? – прошипел он. – Что тебе вздумалось болтать с этим болваном?
Первый уполномоченный, пруссак, представлявший собой внепартийное лицо, поговорил с секундантами и отмерил длинными шагами дистанцию. Обоих противников пригласили занять их места.
– Господа! – начал пруссак. – Мой долг, как внепартийного, сделать хотя бы попытку покончить дело миром. – Он сделал маленькую паузу.
– Я, п-п-пож-жалуй… – тихо заикнулся маленький еврей, – ес-сли…
Мой товарищ гневно взглянул на него и яростно закашлялся, так громко, как только мог. Еврей смутился и замолчал.
– Итак, противники отклоняют примирение, – быстро постановил внепартийный. – Я прошу их обратить внимание на мою команду. Я буду считать: раз, два, три. Противники могут стрелять между «раз» и «три», но отнюдь не до начала команды и не после «три».
Пистолеты были обстоятельно заряжены. Секунданты кинули о них жребий, и мой коллега подал один из пистолетов еврею.
– Господин Перльмуттер, – произнес он официальным тоном, – поручаю вам оружие. Вам делает честь, что вы решили завершить ваше столкновение рыцарски-студенческим способом, а не через судью. Я надеюсь, что и здесь, на этом месте, вы не посрамитесь.
Он всунул пистолет ему в руку. Господин Перльмуттер взял пистолет, но рука его так дрожала, что он едва мог держать в ней оружие.
– Черт возьми, да не вертите вы им во все стороны! – продолжал мой товарищ. – Опустите пистолет. По команде «раз» поднимайте его с быстротой молнии и стреляйте. Не вздумайте целить в голову – так никогда не попадете. Бейте в живот – это самое надежное. Как выстрелили – держите пистолет высоко перед лицом, он ваше единственное прикрытие. Пользы от него, конечно, немного, но все-таки может случиться, что ваш противник, если выстрелит после вас, попадет вместо вашей персоны в пистолет. И побольше хладнокровия, господин Перльмуттер.
– Бла-бла-благодарю, – промолвил еврей.
Мой товарищ взял меня под руку и отошел со мной в сторону, в лес.
– Я, честное слово, желал бы, чтобы наш еврейчик взгрел Мерсера, – проворчал он, – я не выношу этого болвана. А кроме того, он, по всей вероятности, сам еврей.
– Но ведь он самый свирепый жидоед во всем студенческом корпусе! – возразил я.
– Вот именно поэтому. Погляди на его нос! Может быть, он и крещеный, и родители его тоже, да только все-таки он еврей. Наш заика не что иное, как помесь прокисшего пива и содержимого плевательницы, но он будет мне крайне симпатичен, если наделает дырок в Мерсере. И, в сущности, это просто скандал, что мы притащили сюда этого беднягу, как теленка, на бойню.
– Да, но ведь он хотел пойти на примирение, – заметил я, – если бы ты не закашлял…
Но он оборвал меня:
– Заткни глотку! Много ты понимаешь, фукс!
Все присутствующие отошли в сторону, в кусты, и только оба противника стояли на лужайке в тусклой полумгле ненастного утра.
– Внимание! – воскликнул внепартийный. – Я начинаю: раз!.. два!..
Мерсер выстрелил. Его пуля ударила в дерево. Перльмуттер даже не поднял своего пистолета. Все поспешили к дуэлянтам.
– Последовал ли с вражеской стороны выстрел? – спросил секундант Мерсера.
– Выстрела не было! – констатировал внепартийный.
Мой товарищ гневно накинулся на еврея.
– Сударь! – вскипел он. – Вы с ума сошли? Неужто думаете, что из-за вас мы станем заносить в дуэльный журнал такое свинство? Стреляйте, куда хотите, но только стреляйте! Хоть провалитесь на месте от страха, но стреляйте, черт побери! Не понимаете вы разве, что срамите корпус, чьим оружием вы пользуетесь?
– Я, пож-жалуй… – заикнулся еврей. На его лбу выступили крупные грязные капли.
Но на него уже никто не обращал внимания – снова все разошлись в кусты.
– Раз… два… и… три!
Сейчас же после команды «раз» Мерсер выстрелил. Пуля попала в пень в каких-то трех шагах от противника. Перльмуттер и на этот раз не поднял пистолета. Его рука нервно дергалась.
– Я спрашиваю, последовал ли на этот раз выстрел с другой стороны?
– И на этот раз другая сторона предпочла не стрелять!
Команда Мерсера оскалила зубы, пруссак так и вовсе улыбался во весь рот. Товарищ мой бросал на них яростные взоры.
– Ну и шайка! – хрипел он. – Какое свинство, что я не могу сейчас убить их всех!
– Почему? – спросил я.
– Бог мой! Так глуп может быть только зеленый фукс! – накинулся он на меня. – Ведь ты же должен знать, что здесь сейчас царит мир и что во время дуэли нельзя показывать когти. Но сегодня же вечером все эти проходимцы получат от меня по вызову. Бьюсь об заклад, что у них тогда будут другие рожи. Ох и вздую же я их всех, черт возьми! Посмотри только, как они паясничают, какой триумфальный вой подняли над нашим оборванцем!
К еврею на этот раз он подошел с другого рода убеждениями.
– Господин Перльмуттер, я апеллирую не к вашему мужеству – мне кажется, что это бесполезно, – но к вашему рассудку, – спокойно промолвил он. – Послушайте, вы, наверное, не имеете никакого желания, чтобы вас здесь прикончили, как борова! Ну так, изволите видеть, у вас нет никакой другой возможности избежать этого, как только путем нападения. Это вам должно было бы подсказать чувство самосохранения. Если вы прострелите вашему противнику брюхо, то я гарантирую вам, что он уже ничего не сможет вам сделать. А кроме того, вы этим сделаете еще доброе дело. – Затем мой товарищ прибавил почти сентиментальным тоном: – Ведь, наверное, для вас будет в тысячу раз приятнее, если вы уйдете отсюда живой, господин Перльмуттер. Подумайте только о ваших бедных родителях.
– У м-меня н-нет ро-род-дителей, – выдавил еврей.
– Ну, тогда подумайте о вашей возлюбленной… – продолжал мой коллега и вдруг запнулся, взглянув на безобразную физиономию еврея, которая вдруг расплылась в жуткую унылую гримасу. – Извините, господин Перльмуттер, я понимаю, что вы с вашей… ну, как бы это сказать, с вашим ликом вы не можете иметь возлюбленной. Извините меня, я вовсе не хотел вас обидеть. Но ведь кто-нибудь у вас, наверное, же есть? Ну, может быть… может быть… собака?
– У м-меня есть м-мал-ленькая с-об-бака…
– Ну вот, видите, господин Перльмуттер, у каждого человека есть кто-нибудь. У меня тоже есть собака, и уверяю вас, что я никого так не люблю, как ее. Итак, подумайте о вашей собаке. Подумайте, какая будет радость для вас, когда вы вернетесь домой невредимым, и ваш песик будет прыгать на вас, визжать и вилять хвостом. Подумайте о вашей собаке и… по команде «раз» стреляйте!
– Я б-буду стрелять! – с трудом промолвил маленький еврей.
Две крупные слезы покатились по изрытым оспой щекам и оставили на них светлые дорожки. Он крепко сжал пистолет, который подал ему мой товарищ, и взглянул на моего коллегу с унылой мольбой, как будто его мучило какое-то желание.
– Е-если я… – заикаясь, начал он.
Мой товарищ помог ему:
– Вы хотите попросить меня позаботиться о вашей собаке, если с вами случится что? Не так ли, господин Перльмуттер?
– Да! – выпалил маленький еврей.
– Ну, так я даю вам слово и сдержу его, как честный студент. Собаке будет хорошо, можете быть на этот счет спокойны.
Он протянул ему руку, и еврей крепко пожал ее.
– Бла-благ-годарю!
– Стороны готовы? – спросил внепартийный.
– Готовы! – крикнул мой товарищ. – Стреляйте, господин Перльмуттер, стреляйте!.. Это самооборона. Подумайте о вашей собаке и стреляйте!
Мы снова пошли за деревья. Внепартийный стоял бок о бок со мной. Я не сводил глаз с маленького еврея.
– Внимание! Раз!..
Перльмуттер вздернул пистолет вверх и выстрелил. Пуля пролетела где-то у веток. И он словно застыл, растопырив руки.
– Браво! – пробормотал мой товарищ.
– Два!..
– Если Мерсер имеет хоть искру совести в башке, он выстрелит в воздух, – снова пробормотал он.
– И… тр-р-ри!
В этот момент пророкотал выстрел Мерсера. Зелиг Перльмуттер раскрыл рот. Чисто и ясно раздались его слова. В первый раз в своей жизни он не заикался. Нет, честное слово, он запел – громко и чисто:
– Век наш юный краток, быстро пролетит…
Пистолет выскользнул у него из руки, и он упал ничком. Мы подбежали к нему. Я осторожно перевернул еврея лицом вверх.
Пуля попала ему в самую середину лба – маленькая такая осталась дырочка…
– Я исполню то, что обещал ему! – шептал мне товарищ. – Я велю Франку сегодня же принести собачонку. Пусть подружится с моим Нероном. Оба будут в восторге, когда я доложу им, как раскатал мерсерское отребье. Спи спокойно, Зелиг Перльмуттер, – добавил он еще тише, – ты был грязная перечница и отнюдь не делал чести своему имени, но, черт меня побери, все-таки ты был благородный студент, и Мер-сер заплатит мне за то, что тебя так безобразно ухлопал. Это мой долг перед твоей собакой – надеюсь, у нее не так уж много блох!..
Врачи подошли, склонились над Перльмуттером.
– Однозначно мертв! – сказал наш старый доктор. – Ничего другого не остается, как только писать свидетельство…
– Пойдемте завтракать! – предложил беспартийный.
– Вот еще! – бросил мой товарищ сурово. – Мы должны исполнить долг в отношении нашего товарища. Берись, фукс!
Мы подняли тело, с помощью служки отнесли его через лес на дорогу и положили в карету.
– Кучер, вы не знаете тут где-нибудь прибежища? – спросил я.
– Не знаю, – последовал ответ.
– Но ведь где-то тут за лесом есть общинная больница?
– Да, сударь, есть, Денковская. Большая больница.
– Далеко отсюда?
– Часа два езды.
– Поезжайте туда, – велел мой товарищ. – Это ближе всего, там мы сбудем его с рук.
Мы уселись на задние сиденья. Служитель сел против меня, а другое переднее место занял Зелиг Перльмуттер. Пришлось потратить некоторое время на то, чтобы привести его в сидячее положение. Лошади шли неровно, и приходилось крепко держать тело, чтобы оно не валилось вперед.
– Видишь, как хорошо я сделал, что закалял твои нервы, фукс. Вот теперь тебе это и пригодится. Франк, откройте корзину с провизией.
– Спасибо, я не стану есть, – сказал я.
– Что-о? – рыкнул товарищ. – Ты отказываешься? А я тебе скажу, что ты будешь есть и пить, что только за ушами затрещит. Я отвечаю за тебя, малыш, и не имею никакой охоты привозить тебя домой в состоянии коллапса. Prosit!
Он налил мне полный стакан коньяка, и я опрокинул его в рот. Я давился бутербродом с ветчиной – думал, что не смогу одолеть и одного, но съел четыре и залил их спиртным.
Дождь хлынул с новой силой. Он хлестал струями в дрожащие стекла кареты, вязшей в грязи. Один из нас должен был попеременно сидеть напротив мертвеца и поддерживать его. Мы должны были приехать на место в десять, и поминутно вынимали часы; никто не говорил ни слова. Даже мой приятель прекратил балагурство. Одно только «Prosit! Prosit!» раздавалось в нашей карете – и мы пили.
Наконец мы были у цели нашего путешествия. Служитель побежал через сад в дом, а мы в это время дали кучеру есть и пить. Из дома к нам вышли два сторожа, а за ними еще пожилой господин – управляющий заведением. Мой товарищ представился ему и изложил свою просьбу, которая показалась врачу, очевидно, в высшей степени тягостной.
– Уважаемый коллега, – промолвил он, – это крайне неприятное обстоятельство для нас. Мы совершенно не подготовлены для таких случаев. Я совершенно не знаю, куда мы денемся с трупом. Нельзя ли вам…
Но мой товарищ настаивал:
– Невозможно, доктор! Куда мы-то денемся?.. Впрочем, вы обязаны взять у нас тело и составить протокол. Дуэль происходила в пределах вашего округа.
Врач поиграл своей цепочкой и спросил кучера:
– Не можете ли вы описать мне место?
Кучер описал место, и мрачная физиономия у врача просветлела.
– О, я чрезвычайно сожалею, господа, но эта лужайка лежит вне нашей границы. Она принадлежит общине Гуген. Поезжайте туда в провинциальный приют для умалишенных, и там у вас возьмут тело.
Мой товарищ стиснул зубы.
– Долго ехать туда?
– Ну, два с половиной или три часа, смотря по тому, как поедете.
– Ага. Смотря по тому, как поедем. Это значит по меньшей мере четыре часа. В такую погоду и на усталых лошадях, которые уже с пяти часов утра в работе…
– Сочувствую вам, господа.
Мой товарищ начал новую атаку:
– Господин доктор, неужто вы в самом деле хотите отвадить нас в таком состоянии? Могу заверить честью, наши нервы по дороге к вам совершенно измочалились…
– Сочувствую, господа, – повторил врач, – но все-таки я не могу принять от вас труп. Вы должны обратиться в соответствующий орган. Не могу взять на себя ответственность…
– Знаете, доктор, на вашем месте я в подобном деле взял бы на себя ответственность!
Пожилой господин пожал плечами. Мой товарищ молча раскланялся с ним:
– В таком случае поезжайте, кучер, в этот чертов приют в общине Гуген!
На этот раз забастовал кучер – он, дескать, не сумасшедший, чтоб загнать лошадей насмерть. Мой товарищ искоса взглянул еще раз на врача – тот опять лишь пожал плечами – и подступил к козлам:
– Вы поедете, уяснили? Что выйдет из ваших лошадей – безразлично. Это уж не мое дело. Но лично вы получите сто марок на чай, если мы через четыре часа приедем в Гуген.
– Так точно, ваша светлость, – пробормотал кучер.
К нам подошел наш служка:
– Если господам все равно, так нельзя ли мне сесть на козлы? Так будет удобнее для вас троих. Вчетвером внутри так тесно…
Мой товарищ рассмеялся и схватил его за ухо.
– Ты предусмотрителен, Франк, и мы не останемся у тебя в долгу. Ты простудишься там наверху под дождем, и твоя хозяйка будет горевать. А поэтому марш в карету! – И он обратился еще раз к врачу чрезвычайно холодным тоном: – Покорнейше прошу вас, доктор, рассказать нашему кучеру, как ехать.
Пожилой господин потер рука об руку:
– С величайшей охотой, дорогой будущий коллега. От всего сердца. Значит, так…
И он описал кучеру путь до мельчайших подробностей.
– Бессовестная каналья! – шипел мой товарищ. – И ведь даже на дуэль не вызвать!..
Мы снова уселись в карету. С помощью ремней, в которых была упакована корзина с провизией, и наших подтяжек мы накрепко зафиксировали мертвеца в его углу, чтобы по крайней мере освободиться от противной обязанности поддерживать его, и забились в наши углы.
Казалось, день сегодня так и не наступит – все сильнее сгущались тоскливые серые сумерки. Облачное небо, казалось, опустилось до самой земли. Дорога была так разжижена дождем, что мы постоянно застревали в грязи. Грязь брызгала на окна желтыми глинистыми ручьями; наши старания разглядеть сквозь оставшиеся чистыми участки стекол местность, по которой едем, были тщетны – едва получалось различить деревья, росшие по сторонам дороги. Каждый из нас всеми силами старался быть господином своего настроения, но это не удавалось. Дурной воздух, стылый и промозглый, спертый внутри маленькой кабинки, заползал в ноздри и рот и оседал по всему организму.
– Мне кажется, он уже пахнет, – промолвил я.
– Ну, это с ним, вероятно, случалось и при жизни, – ответил товарищ. – Зажги сигару.
Он поглядел на меня и на служителя: я думаю, наши лица были так же бледны, как и у мертвеца.
– Нет, – промолвил он, – так нельзя… Надо устроить маленькую выпивку.
Бутылки с красным вином были откупорены, и мы стали пить.
Товарищ командовал:
– Прежде всего мы споем «Юность заботы не знает».
И мы запели:

Юность заботы не знает, братья, нам утро сияет
Солнцем надежд золотых – да, золотых…
Песнями юность прославим, с песней
                    и жизнь мы оставим.
Тихо уйдя от живых – да, от живых!..

– Прекрасная песня. За здоровье трубадуров!
Да, мы пили. Одну бутылку за другой мы откупоривали и пили. И снова пели. Мы пили и пели. Мы пьянствовали и орали.
– Траурная саламандра в честь нашего тихого гостя, господина Зелига Перльмуттера! Ad exercitium salamandris, раз, два, три… Salamander ex est! Франк заканчивает. Остатки долой. Черт возьми, Перльмуттер, старый пивопийца, вы могли бы по крайней мере хоть сказать prosit, раз в вашу честь воздвигли саламандру. Пей же, тихоня! – Товарищ поднес мертвецу к носу стакан. – Не желаешь, дружок? Ну, погоди же. – И он вылил красное вино ему на губы. – Получай. Вот так. Prosit!
Служка, уже совершенно пьяный, крякал от удовольствия:
– Хе-хе, не желаете ли покурить? – Он старательно зажег длинную «Вирджинию» и всунул ее мертвецу между зубами. – Вино да табак – славная жизнь!
– Тысяча чертей, ребята! – воскликнул товарищ. – У меня с собой есть карты – как насчет перекинуться в скат? Вчетвером – один пасует.
– Пасовать будет, очевидно, главным образом господин Перльмуттер? – заметил я.
– С чего ты это взял? Он играет не дурнее тебя, вот увидишь. Решено! Сдавай, фукс!
Я сдал карты и взял десять себе.
– Не так, фуксик. Ты даешь карты господину Перльмуттеру. Воткни их ему в пальцы, пусть он играет сам. Конечно, он сегодня немножко вял, но мы не будем принимать это в дурную сторону. Поэтому ты должен помочь ему.
Я поднял руку мертвеца и всунул ему карты между пальцами.
– Пас! – сказал товарищ.
– Вскрыть! – провозгласил служка.
– Большой с четырьмя валетами! – объявил я за господина Перльмуттера.
– Черт побери! Вот везет как утопленнику.
– Объявляю открытый! – продолжал я.
– Вот ведь счастье! – ворчал мой коллега. – Еврей озолотился, даже будучи мертв!
Мы играли одну игру за другой, и еврей все время выигрывал с блеском.
– Господи Боже! – бормотал служитель. – Если бы он хоть наполовину так удачно стрелял сегодня утром. Хорошо еще, что нам не придется ничего платить ему.
– Не придется платить? – вскипел мой товарищ. – Ты не хочешь платить, бесстыдная блоха? Если этот бедняк мертв, так ты хочешь уже улизнуть от расплаты? Сию же минуту вынимай деньги и клади ему в карман! Сколько ему следует, фукс?
Я сделал подсчет, и каждый из нас сунул по серебряной монете в карман мертвецу. Мой взор случайно упал на конверт с моей фамилией – это было приглашение, полученное мною от одного знакомого семейства; меня звали на обед, устраиваемый в мою честь по случаю дня моего рождения. Я невольно вздохнул.
– Что с тобой? – спросил меня товарищ.
– Да ничего. Мне просто опять вспомнилось, что сегодня день моего рождения.
– В самом деле? Я об этом совсем и забыл. Prosit, фуксик! Будь здоров! Поздравляю!
– И я тоже поздравляю, – промолвил служка.
И вдруг из угла раздался заикающийся голос:
– И я т-тож-же. П-поз-здравляю!..
Стаканы выпали у нас из рук. Что это было такое? Мы поглядели в угол: мертвец по-прежнему оцепенело висел в ремнях. Тело его качалось, но лицо было неподвижно, как и должно было быть. Длинная «Вирджиния» все еще торчала в зубах, тонкая черная полоска крови текла сбоку по его носу и бледным пепельно-серым губам. Лишь никелевое пенсне, забрызганное кровью – он его не потерял даже при падении, – слегка дрожало на носу.
Мой товарищ первый опомнился.
– Что за дикость? – промолвил он. – Мне показалось, что… Давай другой стакан!
Я достал из корзины новый стакан и налил его.
– Prosit! – воскликнул он.
– P-p-rosit! – раздалось из угла.
Товарищ схватился рукой за лоб, а затем быстро выплеснул вино.
– Я пьян, – пробормотал он.
– Я тоже… – заикнулся я и забился покрепче в угол, по возможности подальше от ужасного соседа.
– Это ничего не значит! – громко сказал мой товарищ. – Мы будем продолжать игру. Франк, сдавайте!
– Я не могу больше играть, – простонал служка.
– Трус! Чего вы боитесь? Боитесь проиграть еще раз?
– Пусть он возьмет все мои деньги, но только я больше не притронусь к картам!
– Шляпа! – воскликнул товарищ.
– Ш-ш-шляпа… – раздалось из угла.
Меня охватил невыразимый страх.
– Кучер! – закричал я. – Кучер! Стойте! Ради бога, стойте!..
Но тот, не слыша ничего, погонял лошадей сквозь дождь и мглу.
Я видел, как мой товарищ закусил нижнюю губу, капли крови упали на подбородок. Он резко выпрямился, наполнил снова свой стакан и обратился к мертвому, с трудом чеканя каждое слово:
– Господин Зелиг Перльмуттер, я сегодня убедился, что вы – благородный студент, так разрешите мне выпить за ваше здоровье? – Он залпом махнул красное вино. – Вот так! А теперь, милый Перльмуттер, я очень прошу не беспокоить нас. Правда, мы все совсем пьяны! Но некоторая доля понимания у меня еще осталась, и я в точности знаю, что мертвый еврей уже не может говорить. Итак, заткни, пожалуйста, глотку!
Но Перльмуттер оскалил зубы и громко засмеялся:
– Ха-ха-ха…
– Молчи! – закричал товарищ. – Молчи ты, собака, или…
Но Зелиг Перльмуттер не унимался:
– Ха-ха-ха…
– Пистолеты!.. Где пистолеты?.. – Мой товарищ вытащил из-под сиденья плоский ящик, открыл его и выхватил оружие. – Я застрелю тебя, падаль, если ты скажешь еще хоть слово! – воскликнул он в безумном бешенстве.
Но Зелиг Перльмуттер продолжал каркать:
– Ха! Ха! Ха! Ха!
Тогда тот прицелился ему прямо в лицо и выстрелил. Зарядило так, что показалось – вся наша карета рассыплется на куски.
Но сквозь пороховой дым еще раз зазвучал ужасный хохот Зелига Перльмуттера. И долго-долго хохотал он, как будто так и не хотел совсем остановиться:
– Ха-ха! ХА-ХА! ХА-ХА…
Я видел, как мой товарищ со стоном упал вперед на колени мертвецу; в другом углу жалобно повизгивал служка. И целый век ехали мы – все дальше и дальше – в ужасных этих дождливых сумерках…
Как мы приехали в лечебницу – все это я припоминаю лишь словно в тумане. Я знаю, что у нас взяли мертвеца, а заодно с ним вытащили из кареты и моего товарища. Я слышал, как он кричал и рычал, я видел, как он бил окружающих и как у него на губах пузырилась пена. На него надели смирительную рубашку и увели в больницу. Он до сих пор там – врачи определили у него преждевременную деменцию на почве хронического алкоголизма.
Собаку я взял к себе. Это был безобразный ублюдок. Десять лет я держал его у себя, но он все-таки не смог привыкнуть ко мне: что я ни делал, чтоб заслужить его благоволение, – все было тщетно, он рычал и кидался на меня. Однажды я нашел его в моей постели, которую тот всю перепачкал. Когда я стал гнать его оттуда, он укусил мне до крови палец, и я, потеряв контроль, удавил его. Это было четыре года тому назад – в памятный для меня день, третьего ноября… Теперь, господа, вы понимаете, почему это число имеет для меня такое страшное значение?

Рагуза 
Март 1907 

Мамалои

Я получил следующее письмо:

«Пти-Гоав / Гаити
16 августа 1906 г.

Милостивый государь!
Как видите, я исполняю обещание. Я пишу вам все, как вы желали, с самого начала. Делайте с письмом, что хотите, только умолчите о моем имени ради моих родственников в Германии. Я хотел бы избавить их от нового скандала – уже и первый достаточно дурно подействовал им на нервы.
Согласно вашему желанию, я изложу вам прежде всего мою скромную биографию. Двадцати лет от роду я приехал сюда и поступил в одно немецкое предприятие в Жереми. Вы, конечно, знаете, что в этой стране немцы держат всю торговлю в своих руках. Меня соблазнило жалованье: 150 долларов в месяц. Я считал себя почти миллионером… В конце концов я сделал точно такую карьеру, какую делают все молодые люди, приезжающие сюда, в эту прекраснейшую и испорченную страну: скачки, женщины, пьянство, карты. Только немногие вырываются из этого заколдованно круга, и меня спасло лишь мое исключительно крепкое сложение. О возобновлении же такой жизни мне нельзя было тогда и думать после того, как я пролежал целые полгода в немецком госпитале в Порт-о-Пренсе.
Потом однажды мне удалось провернуть отличную сделку с местными властями. Там, у вас, это назвали бы неслыханно наглым надувательством. У вас меня упрятали бы за нее года на три в тюрьму – тут же я благодаря ей, наоборот, вошел в большую честь. Вообще, если бы я был присужден к уголовным наказаниям за все то, что здесь делают все и что у вас там считается преступлениями, то я должен был бы прожить по меньшей мере до пятисот лет, чтобы успеть заживо выйти на волю. Но я охотно отбыл бы все эти сроки, если бы вы указали мне здесь человека моего возраста, актив которого в этом отношении был бы меньший, чем у меня. Впрочем, современный судья все равно должен был бы всех нас оправдать, ибо наказуемость своих действий мы едва ли осознавали. Напротив, считали мы их позволительными и в высшей степени благородными.
Итак, продолжаю. Возведением мола в Порт-де-Пэ (само собой, ничего там не было построено) я заложил первый камень в фундамент своего благосостояния, причем плодами своего грабежа поделился с двумя-тремя министрами. Сейчас в моих руках находится одно из самых цветущих предприятий на острове, и я очень богат. Я торгую – или мошенничаю, как у вас говорят, – всем чем угодно. Я живу в собственной прекрасной вилле, гуляю в моих великолепнейших садах, распиваю шампанское с офицерами Гамбург-Американской линии, когда их суда заходят в нашу гавань. Я, слава богу, не имею ни жены, ни детей… Конечно, вы сочли бы моими детьми тех мулатов, которые бегают по моим дворам. Ваша мораль требует этого на том только основании, что они рождены от моего семени. Но мне на вашу мораль плевать. Короче говоря, я чувствую себя необыкновенно прекрасно.
Однако в течение долгих лет я испытывал горькую тоску по родине. Сорок лет я жил вдали от Германии, сами понимаете. Как-то я решил даже ликвидировать дело, распродать, как попало, весь скарб и провести остаток дней на родине. Когда я окончательно пришел к такому решению, тоска по родному краю внезапно усилилась до такой степени, что я не мог дождаться отъезда. Отложив полную ликвидацию моего предприятия до поры до времени, я сломя голову поехал с порядочным запасом денег пожить в Германии хоть с полгода.
Пробыл я там всего три недели, и если бы я замешкался еще хоть на день, прокурор засадил бы меня там лет на пять. Это и был тот скандал, о котором я упоминал выше. О нем в свое время писалось во всех берлинских листках, и моя высоконравственная родня видела свое почтенное имя напечатанным самым жирным шрифтом на их страницах. Я никогда не забуду своего последнего собеседования по этому поводу с моим братом – бедняга служит по духовному ведомству, он старший советник консистории! Если бы вы могли видеть его физиономию, когда я с самым безобидным видом уверял его, что девочкам было по меньшей мере одиннадцать или даже двенадцать лет… И чем более старался я оправдаться перед ним, тем более впутывался. Когда же я сказал ему, что это, в сущности, вовсе уж не так худо и что у нас в стране предпочитают даже восьмилетних, он схватил себя за голову и вскрикнул: „Молчи, несчастный брат, молчи! Душа твоя обрекла себя на кромешный ад!“ Три года он злился на меня, и я добился относительного примирения только тем, что завещал каждому из его одиннадцати детей по 50 000 марок, а кроме того, стал посылать каждый месяц довольно солидную сумму для его сыновей. За это он теперь поминает меня каждое воскресенье в своей молитве. Каждый раз, когда я ему пишу, я не упускаю случая сообщить ему, что еще одна особа в здешнем селении достигла подходящего возраста и поэтому была взыскана моим благоволением. Пусть, пусть молится за старого козла – авось я исправлюсь. Однажды он писал мне, что он все время борется с своей совестью: не грешно ли принимать деньги от такого неисправимого человека, как я? Очень часто он был близок к тому, чтобы отказаться от них, и только снисхождение и сострадание к единственному брату все-таки побуждали его принимать от меня дары. Но теперь у него внезапно упала пелена с глаз, и он понял, что я просто лишь всегда шучу. Потому что ведь мне уже почти семьдесят лет, и потому я, слава богу, уже не способен более к таким постыдным деяниям. Но он усердно просит меня на будущее время воздерживаться даже от этих неприличных шуток.
Я ответил ему… Копию моего письма, которую я, как порядочный купец, оставил у себя, я здесь прилагаю:
„Мой милый брат!
Твое письмо очень больно задело мою честь. Я посылаю тебе листьев и коры дерева Толуванга, которые собирает для меня каждую неделю один старый негр. Он уверяет, что ему сто шестьдесят лет – может, и привирает, но уж точно ему не менее ста десяти; несмотря на такие годы, он благодаря изумительному отвару из упомянутой коры пользуется славой величайшего донжуана во всей нашей местности наравне со своим возлюбленным братом. Последний, впрочем, достаточно обеспечен самой природой и пользуется этим бодрящим напитком только в исключительных случаях. Поэтому я могу спокойно поделиться с тобой частью моего сокровища и гарантирую быстрое действие. Послезавтра я хочу устроить по случаю дня твоего рождения маленькую попойку и разгрызу в твою честь два орешка, как это принято у нас делать в таких торжественных случаях. Твое здоровье.
Прилагаю по случаю наступающего Рождества маленький дополнительный чек на три тысячи марок. Сердечные приветствия тебе и твоему семейству.
Твой верный брат.

P. S. Скажи, помянешь ли ты меня в своей молитве на Рождестве?“
Думаю, и на этот раз мой добрый брат шел на тяжелую сделку с совестью, но в конце концов христианское сострадание ко мне, бедному грешнику, опять восторжествовало в его просветленном религией сердце. Так или иначе, чек он оставил у себя.
Я, право, не знаю, что еще могу сообщить вам о моей жизни, милостивый государь… Я мог бы рассказать вам о сотне маленьких приключений и проказ, но все они совершенно того же рода, как и те, о которых вам пришлось узнать во время ваших путешествия по здешней стране. Перечитывая это писание, замечаю, что добрые три четверти моего письма, играющего роль жизнеописания, посвящены теме женщин, что, конечно, весьма для меня характерно. Но что тут поделать? Что интересного мог бы я рассказать вам о моих лошадях, о моих товарах, о моих винах? Даже покеру я стал неверен: в здешних краях я – последний белый, за исключением агента Гамбург-Американской линии, который играет так же мало, как и офицеры его линии, изредка навещающие меня.
Остаются женщины. Что же вы хотите?
Итак, я вложу это письмо в тетрадь и буду заносить в нее все те замечательные записи, которые вы желаете получить от меня и о коих пока что не имею ни малейшего представления. Кто знает, когда вы получите это письмо? И, быть может, с совершенно пустой тетрадью…
Желаю вам, милостивый государь, всего хорошего и остаюсь преданный вам
Ф. X.».

К этому письму были приложены следующие записи.

18 августа 
Когда я перелистывал эту пустую тетрадь, у меня было такое чувство, как будто в мою жизнь вошло что-то новое. Но что именно? Молодой доктор, который пробыл у меня три дня, взял с меня обещание исследовать тайну и начать необыкновенное приключение. Тайну, которой, быть может, и нет, и приключение, которое существует только в его воображении. И я так легкомысленно обещал ему это – думаю, он будет очень разочарован.
Во всяком случае, он меня смутил. Всего каких-нибудь пять месяцев пробыл он в этой стране и все-таки знает ее гораздо лучше, чем я, живущий в ней, как у себя дома, уже пятьдесят лет. Он рассказывал мне о тысяче вещей, о которых я или ничего не знал, или только мельком слышал, не придавая им никакого значения и относясь к ним с недоверием. Несомненно, я поступил бы точно так же и с его рассказами, если бы он не извлек из меня своими расспросами кое-что такое, что мне самому прежде было недостаточно ясно и что теперь предстало предо мною в совершенно ином свете. И все-таки я очень скоро забыл бы все это, если бы не маленькое происшествие с Аделаидой.
Как произошло это? Негритянская девушка (она самая красивая и стройная из всех моих прислужниц и, собственно, моя фаворитка с того времени, как она у меня в доме!) накрывала чайный стол. Доктор внезапно прервал разговор и пристально посмотрел на нее. Когда она вышла, он спросил меня, заметил ли я маленькое серебряное кольцо с черным камнем на большом пальце ее правой руки. Я видел это кольцо тысячу раз, но никогда ничего не подозревал насчет него. Не видал ли я когда-либо такого же кольца у какой-либо другой девушки? Ну, это, конечно, возможно, хотя я и не уверен. Доктор задумчиво покачал головой.
Когда девушка снова появилась на веранде, чтобы подать нам чай, доктор, не глядя на нее, пропел вполголоса какой-то мотив: нелепую туземную песенку с недоразвитыми негритянскими словами, которых я не понимал (записано с его поправками):

Eh! Eh! Bombé, hen hen!
Canga bafio té
Canga moune dé lé
Canga do ki la
Canga li.

Бах! Чайный поднос упал на каменный пол; чашки и блюдца разлетелись вдребезги. Девушка с криком бросилась в дом. Док проводил ее взглядом, рассмеялся и сказал:
– Даю вам слово: она – мамалои.
Мы проболтали до полуночи, пока пароходный свисток не потребовал его обратно на отплывавший борт. И пока я провожал его на лодке, он почти убедил меня, что я живу, точно слепец, в удивительнейшей стране ужасов, о существовании которых доселе не имею толики представления – теперь-то навострю глаза и уши. Меня безмерно интересуют книги, которые доктор пообещал выслать мне из Нью-Йорка. Я охотно согласился с ним, что зря до сих пор не прочитал еще ни одного труда об этой стране. Я даже не знал, что такие книги существуют – не встречал ни одной такой у моих знакомых.

21 августа 
Аделаида снова отправилась на неделю в глубь страны, к родителям. Она, по-моему, единственная негритянская девка, у которой я замечаю такую сильную любовь к корням. Я думаю, она убежала бы, если бы я не отпускал ее. За день до ухода она становится какой-то странной, а когда возвращается, то на нее нападает жесточайшая тоска, так что она не может даже работать… Подумайте только – негритянская девка! Во время ее отсутствия провожу в ее комнате обыск – по всем правилам, даже прочел с этой целью соответствующую главу в одном сыскном романе, – но до сих пор не нашел ничего, совсем ничего подозрительного. Единственная ее вещь, чье значение для меня неясно, – черный, продолговатый и круглый камень, лежащий у нее в тарелке с маслом. Думаю, она употребляет его для массирования. Все местные девки любят массировать себя.

4 сентября 
Пришли книги из Нью-Йорка. Сейчас же примусь за чтение. Три из них на немецком, три английские и пять французских. Некоторые иллюстрированы. Аделаида возвратилась. Она в таком жалком состоянии, что вынуждена была сейчас же лечь в постель. Ничего… Я знаю, что дня через два-три она снова будет весела и здорова.

17 сентября 
Если хоть одна десятая часть того, о чем говорится в этих книгах, правда, то, конечно, стоит заняться исследованием той тайны, которая, по мнению доктора, находится так близко от меня. Но все эти путешественники хотят всячески заинтересовать читателя, и поэтому один списывает у другого разные ужасы. Неужели я в самом деле такой слепой осел, что из года в год почти ничего не замечал и не подозревал о культе Вуду, с его обожествлением змей и тысячами человеческих жертвоприношений? Некоторые мелочи, правда, бросались мне в глаза, но я не обращал на них внимания. Я хочу попробовать извлечь из памяти все то, что можно было бы поставить в связь с культом Вуду.
Однажды моя старая экономка (я жил тогда на острове Гонав) отказалась покупать на рынке свиное мясо. Она утверждала, что это может оказаться человеческим мясом. Я смеялся над ней и напоминал, что ведь она целый год покупала свинину.
– Да, но не перед Пасхой!
Она так и не могла отделаться от своей навязчивой идеи, и мне пришлось послать на рынок другую прислугу.
Нередко видал я также и этих caprelatas  (в наших краях их называют hougons ), дряхлых старцев, которые продают wanges , то есть маленькие мешочки с цветными камешками и раковинами. Эти обереги, wanges , бывают двух сортов: points , которые спасают мужчин от неудач, и chances , носимые женщинами для обеспечения верности их возлюбленных. Но я никогда не знал, что эти мошенники – гм, скажем так, эти дельцы – являются низшими жрецами Вуду. Так же мало внимания обращал я и на то обстоятельство, что для некоторых негров очень много всякой еды подпадает под определенные табу. Так, например, Аделаида не прикасается к томатам, не ест черепашьего и козьего мяса. Зато она часто говорит, что мясо козла «благословенно», равно как и maiskassan  – ее любимый маисовый хлеб. Я знаю также, что здесь повсюду необычайно радуются двойням. Так, всякий раз устраивается праздник в той счастливой семье, в которой хозяйка или хотя бы даже ослица понесла двоих.
Но, Бог мой, история с человеческим мясом на рынке – несомненная ересь! А другие вещи кажутся мне совершенно безобидными. Маленькие суеверия… В какой стране мира не отыщешь чего-нибудь подобного?

19 сентября 
Что касается Аделаиды, то доктор, кажется, прав, если только его проницательность не слишком уж почерпнута из книг. О таком кольце, какое носит Аделаида, упоминает Спенсер С. Джон. Его должна носить «мамалои», жрица культа Вуду.
Вообще я должен сказать, что в это название, равно как и в аналогичном названии, обозначающем главного жреца, вложено гораздо больше вкуса, чем я мог бы предположить у негров. «Папалои», «мамалои» («лои» на их изломанном французском языке, разумеется, обозначает «руа») – можно ли придумать более красивый титул? «Мама-царица», «Папа-король» – все это звучит неизмеримо лучше, чем «старший советник консистории» – титул моего богобоязненного братца.
Нашел я в книгах также и про ее камень, о котором подумал, что он служит для массирования. О нем упоминает Типпенгауэр, а также Моро де Сент-Мери. Вот ведь оказия: у меня, в моей вилле, имеется настоящий живой бог. Его зовут Дамтала. Воспользовавшись отсутствием Аделаиды, я еще раз тщательно изучил этого бога. Описание вполне совпадает с тем, что вижу. Это, вне всяких сомнений, старый, дотошно отшлифованный набалдашник каменного топора эпохи караибов. Негры находят их в лесу, не могут объяснить, откуда они берутся, вот и считают за богов. Они кладут такого бога на тарелку; он знает будущее и докладывается им с помощью постукивания о края посуды. Чтобы привести его в хорошее расположение духа, его купают каждую пятницу в оливковом масле. Я нахожу все это очень милым, и моя тайная жрица с каждым днем нравится мне все больше и больше.
Конечно, все эти мифы нужно еще исследовать, доктор в этом отношении вполне прав… но ничего ужасного в том я не вижу.

23 сентября 
Только теперь, на семидесятом году жизни, убедился, как полезно быть всесторонне образованным человеком. Никогда не испытал бы того прелестного курьеза, что случился вчера, если бы не проштудировал загодя те книги.
Наслаждаясь чаем на веранде, я позвал Аделаиду, чтобы подала мне сахар. Она не являлась. Я прошел в мою комнату, в кухню – ее там не было. Не было и других девушек, и я не мог найти сахар. Когда я шел по двору, то услышал тихий разговор в ее комнате. Я поспешил в сад – ее комната находилась на первом этаже – и заглянул внутрь. Там сидела моя прекрасная маленькая жрица Вуду. Она обтерла камень своим лучшим шелковым платком, положила его на блюдо и осторожно налила на него свежего масла. Она была очень возбуждена, глаза ее были полны слез. Она осторожно взяла тарелку концами пальцев и вытянула руку. Она продержала так руку с тарелкой какое-то время на весу, и рука стала дрожать – сперва слабо, потом сильнее. И камень, конечно, стал постукивать о края. Она с ним говорила, но я, к сожалению, не мог ни словечка расслышать.
Но я все это подметил с такой тонкостью, что доктор должен быть доволен мною. Я тоже доволен собой, потому что в конце концов вся эта история оказалась для меня весьма лестной. Вечером, после ужина, я сходил в ее комнату, взял камень, вернулся в столовую и уселся в свое кресло. Когда она вошла, чтобы убрать со стола, я быстро отложил в сторону газету, взял тарелку и налил свежего масла на камень. Эффект вышел необыкновенный. Бах! Поднос опять упал: это, кажется, ее специальность в таких случаях… Слава богу, на этот раз он был пуст. Я кивнул ей, чтобы она не шумела, и сказал совершенно спокойно:
– Пятница. Ему нужно сегодня сделать свежую ванну!
– Вы будете его спрашивать? – прошептала она.
– Конечно!
– Обо мне?
– Быть может.
Это оказалось очень кстати: я получил теперь возможность выведать у нее ее тайну. Я дал ей знак, чтобы она вышла и затворила за собой дверь. Она исполнила это, но я прекрасно понял, что она стояла за дверью и подслушивала. И я заставил своего бедного божка стучать напропалую – каменюка прыгала на своей тарелке так, что любо-дорого было смотреть. Все эти «туки-туки» смешивались со вздохами Аделаиды, несшимися из-за двери.
В тот момент, когда я дал божеству передышку и поставил тарелку на стол, Аделаида проскользнула в комнату.
– Что он сказал? – спросила она.
– Да, черт его знает, что он сказал. Только постучал, и больше ничего.
– Что он сказал? – настаивала она. – Да? Или нет?
– Да! – сказал я наудачу.
Она радостно воскликнула:
– Petit moune? Petit moune? – Так в креольском гаитянском отложилось французское petit monde – «маленький мир»; употреблялось оно в значении «маленький ребенок».
– Разумеется, petit moune! – подтвердил я.
Она закружилась по комнате в неожиданно изящном танце:
– О, какой он добрый, какой он добрый, бог грома! Мне он сказал то же самое. Теперь он должен исполнить это, потому что он обещал это два раза в день! – Вдруг она снова стала серьезной. – А что он сказал: мальчик или девочка?
– Мальчик! – ответил я.
Тогда она упала передо мной на колени, плача, стеная и рыдая от радости:
– Ах, наконец, наконец!

28 сентября 
Я знаю, что Аделаида давно любит меня и ничего так страстно не желает, как только иметь от меня petit moune. Она завидует всем девушкам, у которых есть на дворе дети, и я думаю, что она очень охотно выцарапала бы им глаза. Из этого же проистекает и прекрасный уход за стучащим богом. Сегодня ночью она была восхитительна. У меня никогда доселе не было такой милой негритянской девушки. Мне кажется, что я самом деле люблю ее – и что касается меня, то с моей стороны сделано все, чтобы исполнить ее маленькое желание…

6 октября 
Ужасно, что я, порядочный и обстоятельный купец, не вел книг относительно того, что было мною внесено в дело улучшения низшей расы в здешней прекрасной стране. Судя по всему, я слишком низко оценил свои культурные заслуги в этом отношении. Сегодня удумал восстановить статистику; это оказалось нетрудно. Особенность в том, что у меня на большом пальце целых три сустава, и это отличие, по-видимому, передается по наследству. Итак, тот, кто в городе бегает с тремя суставами на большом пальце, тот, несомненно, мой потомок. Сделал забавное открытие по поводу маленького Леона: я всегда считал этого мулатского юношу за свой отпрыск, и его мамаша клялась мне в этом, но у него всего два сустава на большом пальце; стало быть, что-то не так… Подозреваю славного Христиана, одного из офицеров Гамбург-Американской линии: очевидно, он поднадул меня. Я выявил также, что из моих потомков недостает здесь в городе в настоящее время не менее четырех сорванцов. Надо полагать, они убежали куда-нибудь еще несколько лет тому назад. Никто не мог дать мне никаких точных указаний относительно их судьбы – впрочем, я совершенно равнодушен к ней.

24 октября 
Стучащий бог предсказал верно: Аделаида чувствует себя матерью и питает ко мне необыкновенную нежность, слегка даже надоедливую. Ее гордость и ее радость действуют заразительно: никогда в жизни я не заботился о возникновении и росте будущих граждан мира, а теперь, не стану лгать, питаю явный интерес к этому. Ко всему примешиваются также все более близкие отношения, в которые я вступаю с Аделаидой. Конечно, дело не обойдется без некоторого упорства, без уговоров и нежностей, прежде чем я войду в полное доверие к ней. Эти черные умеют молчать, когда хотят; того, что они не хотят выдать сами, от них не добьешься, даже и тягая за язык раскаленными щипцами.
Но возникло еще одно исключительно счастливое обстоятельство, которое дает мне в руки средство заставить ее сбросить последнюю маску.
Оказывается, что у Аделаиды вовсе нет живых родителей. Я узнал это от одной седой бабки, которая называется Филоксерой и уже в течение многих лет занимается прополкой сорных трав в моих садах. Дряхлая старушонка живет вместе со своим правнуком, грязным мальчишкой, в жалкой лачуге неподалеку от моих владений. Скверный малолетка снова попался в краже яиц у меня и должен был на этот раз основательно познакомиться с бичом. И вот старуха пришла ходатайствовать за него. В качестве выкупа она сообщила мне разные сведения об Аделаиде. Ей, разумеется, небезынтересно, в какой милости теперь Аделаида находится у меня. Сведения эти (я должен был поклясться старухе всеми святыми, что не выдам ее) оказались столь интересными, что я дал ей в придачу еще американский доллар. Аделаида не имеет никаких родителей и, стало быть, не посещает их. Она мамалои – главная жрица культа Вуду. Когда я отпускаю ее, она отправляется в «гонфу» – храм, находящийся вдали от людского жилья, на лесной лужайке. И моя маленькая, нежная Аделаида играет там роль жестокой жрицы – заклинает змей, душит детей, хлещет ром, точно старый пират, и беснуется в неслыханных оргиях. Неудивительно, что она возвращается домой в таком растрепанном виде… Ну, погоди же ты, маленькая черномазая каналья!..

26 октября 
Я сказал, что отъеду по делам, и велел оседлать лошадь. Старуха описала мне дорогу в храм лишь приблизительно, насколько вообще негритянская женщина может описать дорогу. Разумеется, я заблудился и имел удовольствие заночевать в лесу – к счастью, у меня с собой был гамак. Лишь на следующее утро добрался я до храма «гонфу»; он представляет собою очень большую, но убогую соломенную хижину, построенную посредине лужайки, выровненной и утрамбованной, словно площадка для танцев. К храму вела дорога, по обеим сторонам которой торчали воткнутые в землю колья, и на каждом из них были насажены попеременно трупы белых и черных куриц. Землю меж кольев усыпала скорлупа индюшьих яиц, попадались там уродливые коренья и странной формы камни. У входа в храм стояло большое земляничное дерево, которое верующие называют «локо» и чтут как божество. Кругом него лежали грудами осколки разбитых в его честь стаканов, тарелок и чашек.
Я вошел внутрь храма. Несколько отверстий в крыше давали достаточно света. Под одним из отверстий на столбе торчал горевший факел из смолистого соснового дерева. Убранство храма было в высшей степени забавно: на стенах висели портреты Бисмарка из «Седмицы» и короля Эдуарда из «Лондон Ньюс». Оба портрета, несомненно, происходили из моего дома – кто же другой мог иметь в здешнем местечке эти издания? Вероятно, их великодушно пожертвовала сюда Аделаида. Далее на стенах висели изображения святых – ужасные олеографии, представлявшие святого Себастьяна, святого Франциска и Мадонну, а рядом картинки из «Симплициссимуса» и L’Assiette au Beurre (опять-таки от меня). Вперемежку с этими изображениями на стенах виднелись старые тряпки от флагов, цепочки из раковин и пестрые бантики из кусочков бумаги. В глубине храма, у задней стены, на некотором возвышении стояла большая корзина. «Ага, – подумал я, – там, наверное, держат Гугона-Бадагри, великого бога Вуду!» С большой осторожностью я приоткрыл крышку корзины и сразу отпрыгнул, не имея ни малейшего желания быть укушенным каким-нибудь ядовитым гадом. Увы, в корзине и впрямь была змея, но то был невинный уж, и он уже издох от голода. Очень по-негритянски – поклоняться чему-нибудь как богу, a потом, когда торжественные моления кончились, совершенно забросить это. Впрочем, такого бога легко возобновить: заместителя ему ничего не стоит изловить в десяти шагах в лесу. Во всяком случае, Дамтала, бравый стучащий бог, имеет несравненно лучшую участь, чем могучий Гуэдо-Собагуи, который, свернувшись в клубок, лежал передо мной мертвый в корзине. Первый получает каждую пятницу свежее масло, тогда как последний, изображающий в этом сумасшедшем язычески-христианском культе Вуду-Иоанна, не может поживиться ни единой мышью или лягушкой.

29 октября 
Когда я на следующий день блеснул перед Аделаидой своими новыми познаниями (с таким видом, будто все это давным-давно изучил), она не пыталась отпираться. Я сказал, что меня посвятил доктор и что он не кто иной, как посланник Симби-Китаса – дьявола верховного ранга. В доказательство этого я показал ей топор, который я запачкал красными чернилами. Обмакнутый в кровь топор представляет собой символ этого злого демона.
Девушка задрожала, принялась рыдать, и я едва мог успокоить ее.
– Я это знала! – воскликнула она. – Я знала это и говорила об этом папалои. Этот доктор – сам Дом-Педро!
Я согласился. Почему, в самом деле, милому доктору не быть самим Дом-Педро? Я уже был осведомлен, что наша местность, Пти-Гоав, является резиденцией демонической секты, основанной неким Дом-Педро. Этот человек (должно быть, порядочный мошенник был!) много лет тому назад явился сюда из испанской части острова и основал здесь культ великого дьявола Симби-Китаса и его помощницы Азилит. Надо полагать, что он на этом заработал хорошие деньги. Что ж, пусть сам он и все его обер- и унтер-черти заберут меня в ад живьем, если я не устрою из всей истории хорошей аферы… У меня уже есть идея.

18 декабря 
Сегодня по всем улицам раздавался звон neklesin , железного треугольника. Много раз прежде слыхал я эту детскую музыку и никогда не придавал ей никакого особого значения. Но теперь я знаю, что это – тайный сигнал, призывающий в храм. Я немедленно отпустил мою маленькую мамалои и при этом сообщил ей, что на этот раз и я хотел бы принять участие в жертвоприношениях. Она была вне себя, просила, плакала, стонала и кричала. Но я не уступал. Я снова показал ей старый дровяной топор, обмакнутый в красные чернила, при виде которого она цепенеет от ужаса. Я сказал ей, что имею особое поручение от Дом-Педро и что служение должно совершаться в моем присутствии точно так же, как всегда, безо всяких изменений. Она отправилась переговорить со своими houci-bossales , татуированными слугами при храме. Но я думаю, что она пошла и к самому папалои.
Я воспользовался ее отсутствием, чтобы прочесть еще несколько глав в моих книгах, и отыскал некоторые исторические сведения, показавшиеся мне особенно интересными. Так, освободитель Гаити Туссен-Лувертюр был папалои, а также император Дессалин и король Кристоф. Равным образом император Гаити Сулук был жрецом вуду. Я видел этого черного бездельника, когда приехал в 1858 году в Порт-о-Пренс. Далее президент Сильвен Сальнав, мой добрый друг Сильвен, собственноручно принес человека – «безрогого козла» – в жертву в ходе ритуала. Сальнав! Кто бы подумать мог! Этот улыбчивый прохиндей, с которым я в том же году делал вид, что строил мол в Порт-де-Пэ, ставший началом моего благосостояния! И даже президент Соломон, ветхий болван, оказывается, был ревностным покровителем вуду. О его преемнике Ипполите я и прежде часто слышал то же самое, но никогда не знал, что он сохраняет скелеты убитых им жертв на память. Когда он десять лет тому назад умер, в его комнатах нашли целые ряды таких скелетов. По правде сказать, он мог бы завещать мне парочку: я делал с ним немало хороших дел. Всегда все пополам, и притом он получал от меня даром свои форменные костюмы с таким количеством золотых нашивок, каким только пожелает. Все побочные расходы шли из моего кармана. Никогда он не тратил ни одного сантима, разве что на мелкие «чаевые» для господ депутатов…
Только двое президентов в 60–70-х годах заявили себя противниками культа вуду: Жеффрар и Буарон-Каналь – именно те самые, с которыми было всего труднее обделывать дела. В их время происходили и процессы, возбужденные против приверженцев вуду. Так, в 1864 году в Порт-о-Пренсе были расстреляны восемь людей, обвиненных в том, что они принесли в жертву и съели двенадцатилетнюю девочку. По этой причине в 1876 году был приговорен к смерти один папалои, а два года спустя – несколько женщин. Это немного, если только верно то, что говорит Тексье, по словам которого каждый год убиваются и съедаются тысячи детей – cabrits sans cornes .
Аделаида все еще не вернулась. Но я, во всяком случае, стою на своем, несмотря ни на что. Я принадлежу к этой стране и имею право знакомиться со всеми ее особенностями…

Десять часов вечера 
Папалои послал своего уполномоченного – avalou , вроде нашего кюстера, – и тот все добивался переговорить со мной от лица своего господина. Я выгнал его, сказав, что не соглашусь ни на что. Перед этим я показал уполномоченному мой топор, обмакнутый в красные чернила, который и на этот раз не преминул оказать свое действие. Я велел сказать папалои, что убью его, если он не исполнит моего желания.
В девять часов уполномоченный снова явился для парламентских переговоров. Он уже не дерзнул, впрочем, войти в комнату и все время сохранял свой языческий респект. Я ужасно ругался и клялся именем верховного черта Симби-Китаса, и avalou  в такой же степени убедился в моей черной миссии, как и Аделаида. Последняя все еще не вернулась. Я убежден, что ее задержали. Я сказал avalou , что я вместе с самим Дом-Педро унесу всех их живьем, если Аделаида через час не будет дома.

Ночью. Двенадцать часов 
Все улажено. Завтра утром я могу отправиться в поход. Папалои убедился, что моя воля непреклонна, и поэтому пошел навстречу моим желаниям. Как настоящий церковник, он постарался в конце концов что-нибудь выудить у меня и поставил через посредство Аделаиды условием, чтобы я пожертвовал двадцать долларов в пользу бедных местной общины. «Бедные» – это, разумеется, он сам. Я немедленно послал ему деньги, и теперь этот чернокожий старший советник консистории должен быть доволен.
За это он послал мне целую пригоршню сгнивших растений. Я должен сделать из них ванну для себя, чтобы превратиться в ganzou , или, иначе говоря, получить посвящение. Собственно говоря, полагается мокнуть сорок дней в этой ванне, пока она совершенно не испарится, но мне было разрешено ограничиться сокращенным испытанием. Я выбросил эту гадость в сорную корзину, но зато из любви к Аделаиде принужден был съесть второй дар: verver  – смесь из маиса и крови. Она имела отвратительный вкус… Теперь я достаточно подготовился к тому, чтобы завтра ночью быть принятым в число жрецов дьявола…

22 ноября 
Мне стоит огромных усилий держать перо. Рука дрожит и не слушается. Два дня я пролежал на диване и даже еще сегодня чувствую себя словно в лихорадке. Все мои кости как будто разбиты. Аделаида все еще лежит в постели. Неудивительно после такой ночи! Если бы я описал моему брату свои приключения, я думаю, что на этот раз благочестивый советник консистории возвратил бы мне приложенный чек…
Бог ты мой, как у меня болит спина! Каждое легчайшее движение заставляет меня кричать. И я слышу, как Аделаида стонет в своей кровати. Перед этим я был у нее: она не говорит ни слова, а только тихонько плачет и целует мою руку, я не могу даже поверить, что этот бедный зверек – та жестокая жрица, которая судорожно сжатыми, окровавленными руками…
Расскажу все спокойно. Аделаида отправилась еще утром. Я после полудня вскочил на моего буланого; мои верные браунинги были засунуты в седельную сумку. Зная путь к «гонфу», к заходу солнца я был уже там. Еще издалека я услышал раздававшийся по лесу гомон возбужденных голосов и перезвон железных треугольников. Большая лужайка была полна черных тел; все поснимали с себя одежду, оставшись в одних только алых повязках. Они пили из своих пузатых бутылок, пробегали по дорожке мимо заостренных кольев, на которых теперь были насажены живые черные и белые курицы, с криками били бутылки под божественным земляничным деревом. Меня, очевидно, ждали: двое негров подошли ко мне, привязали моего коня к дереву и повели меня по дорожке. При этом они поливали из глиняных чарок кровью жалко квохтавших и трепыхавшихся на кольях куриц, словно то были цветы в горшках. Перед входом в храм мне всунули в руку пустую бутылку, и я разбил ее под земляничным деревом. Вслед за тем мы вошли в обширное пространство храма, и все устремились туда. Стиснутый голыми телами, я очутился близ корзины со змеей. Мощные смоляные факелы торчали на высоких балках, дымили и бросали красное пламя сквозь открытые отверстия в крыше в ночную темноту. Мне показался красивым этот красный отблеск на черных блестящих телах. Должен сказать, это создавало настроение!
Рядом с корзиной висел огромный котел, и под ним горело пламя. Здесь же сидели, скорчившись, барабанщики около своих инструментов: Гун, Гунтор и Гунторгри. Позади стоял огромного роста детина Ассантор, игравший на колоссальном барабане, обтянутом кожей умершего папалои. Все быстрее и быстрее дрожали колотушки барабанщиков, и все громче грохотали барабаны в переполненном народом пространстве.
Служащие при храме оттеснили толпу к стене и освободили некоторое пространство посредине храма, бросили здесь на землю сухого дерева и хвороста, воткнули горящий факел, и на крепко утрамбованном земляном полу загорелся яркий костер. Затем они ввели сюда в круг пять адептов – трех женщин и двух мужчин, только отбывших сорокадневное посвящение в протухшей ванне, счастливо миновавшее меня. Барабаны замолчали, и из толпы выступил папалои.
Это был старый худощавый негр. Как и все другие, он не имел никакой одежды, кроме двух связанных вместе красных платков. Кроме того, он имел на голове кругом лба голубую ленту, из-под которой ниспадали отвратительно всклокоченные пряди волос. Его помощники, низшие жрецы, djions, подали ему большой пучок волос, обломков рогов и травы, и он медленно рассыпал все это в пламя. При этом он воззвал к небесным близнецам – Сауго, богу молнии, и Бадо, богу ветра, – и просил их раздуть священное пламя. Затем он обратился к дрожащим адептам и приказал им прыгать в огонь. Джионы подталкивали и подгоняли тех, кто медлил окунуться в священное пламя, и это было великолепное зрелище, когда трепетные черные тела стали прыгать через огонь взад и вперед. Но вот они кончили прыганье, и папалои повел их к дымящемуся котлу около корзины со змеей. Он обратился теперь с молитвенным воззванием к божественному индюку Опетэ. В его честь адепты должны были теперь опустить руки в кипящую воду, вынуть оттуда куски вареного мяса и подать верующим на больших капустных листьях. Страшно обожженные и ошпаренные руки стали погружаться в кипящий бульон, и это тянулось бесконечно долго, пока самый последний из присутствующих не получил своей порции мяса на капустном листе. И только тогда тощий старик принял их в свою общину в качестве равноправных членов во имя Аташоллоса, великого мирового духа, и передал их наконец родственникам, которые тут же стали покрывать мазью их обожженные члены.
Мне было очень интересно знать, не потребует ли этот человеколюбивый жрец такой же церемонии и от меня. Но на меня не обращали никакого внимания. Мне протянули на капустном листе кусок мяса, и я ел его, как и остальные.
Джионы подбросили дров в огонь и установили над костром копье, затем притащили за рога трех козлов – двух белых и одного черного – и поставили их перед папалои. Ударив каждого козла огромным ножом в горло, тот медленно отделил головы от туловищ. Затем он поднял обеими руками отрезанные головы вверх, показал их сначала барабанщикам, а потом всем верующим и, посвятив их владыке хаоса, Агау Ката Бадагри, бросил головы в кипящий котел. Джионы собрали в большие сосуды кровь козлов, смешали ее с ромом и подали ее всем присутствующим для питья, а после содрали кожу с животных и насадили их на копье над костром.
Я пил вместе с другими – сначала один глоток, а потом еще и еще… Я почувствовал, что во мне вздымается какое-то странное опьянение, дикое, жадное опьянение, какого я еще никогда не испытывал. Я совершенно потерял осознание своей роли как безучастного зрителя и все более и более чувствовал себя участником всего этого дикого зрелища.
Джионы выложили из кусков угля черный круг рядом с огнем, и туда вступил папалои. Он благословил жарившихся козлов и громким голосом обратился к богу Аллегра Вадра, который знает все. Он просил просветить его, жреца, и всю общину верующих. И бог ответил через него, что все просветят только тогда, когда насладятся козлиным мясом. И черные физиономии прыгнули к копью и стали рвать руками горячее полусырое мясо и пожирать его. Они ломали кости и обгладывали их, затем швыряли через отверстия в крыше в ночную темноту – в честь великого бога Аллег Вадра!
И снова затрещали барабаны. Сначала маленький Гун, за ним Гунтор и Гунторгри, и, наконец, начал свою ужасную песню мощный Ассантор. Все сильнее становилось общее возбуждение, все горячее и теснее сжимались кругом меня черные тела. Авалу убрали копья и затоптали костер, и вся толпа устремилась вперед.
И вот я внезапно увидел, что на корзине стоит мамалои, Аделаида. Я не знаю, откуда она взялась. Она имела на себе, как и все прочие, лишь два красных платка, покрывавших ее бедра и левое плечо. Ее волосы были украшены голубым жреческим платком; ее великолепные белые зубы ярко сверкали в красном сиянии факелов. Она была, что греха таить, сногсшибательна, дивно эффектна! Почтительно склонив голову, папалои протянул ей солидную кружку, полную рома, и она залпом осушила ее. Барабаны замолчали, и она начала – сначала тихо, а затем все с большим и большим подъемом – петь великую песню божественной змеи:

Eh! Eh! Bombé, hen hen!
Canga bafio té
Canga moune dé lé
Canga do ki la, canga li.

Два-три раза пропела она эти дикие слова, и тогда вся толпа в несколько сот пьяных глоток стала подпевать ей:

Eh! Eh! Bombé, hen hen!
Canga bafio té
Canga moune dé lé
Canga do ki la, canga li!

Потом ее пение стало снова стихать и, казалось, замирало. Маленький барабан тихо аккомпанировал ей. Она покачивалась на бедрах, склоняла и поднимала голову и делала руками в воздухе странные змеиные движения. Толпа молчала, затаив дыхание в ожидании. Лишь временами то здесь, то там слышалось легкое шептание: «Будь благословенна Манго, наша жрица… целую тебя… И тебя, Гуанган». Глаза у негров выступали из орбит: все пристально глядели на тихо напевавшую мамалои. И вот она промолвила тихим, почти сонным голосом:
– Идите! Гуэдо, великая змея, слушает вас!
И все устремились к ней. Служители и жрецы с большим трудом поддерживали порядок.
– Будет ли у меня новый осел этим летом?
– Выздоровеет ли мой ребенок?
– Вернется ли ко мне мой милый, которого взяли в солдаты?
У каждого был свой вопрос, свое желание. Черная Пифия отвечала всем. Ее глаза были закрыты, голова низко опущена на грудь, руки протянуты вниз, а пальцы судорожно растопырены. Это были настоящие ответы оракула, в которых не было ни «да», ни «нет», но из которых каждый мог извлечь то, что желал бы услышать. С довольным видом вопрошавшие отходили в сторону и бросали медные монеты в старую войлочную шляпу, которую держал папалои. В ней виднелись также и серебряные монетки.
Барабаны снова загрохотали, и мамалои, казалось, медленно пробуждалась ото сна. Она спрыгнула с корзины, вытащила из нее змею и снова взобралась наверх. Это был длинный черно-желтый уж. Испуганный блеском огней, он высунул язык и обвился вокруг протянутой руки жрицы. Верующие упали ниц и коснулись лбом земли.
– Да здравствует мамалои, наша мать и королева, Гуджа Никон, добрая госпожа!
Они молились великой змее, и жрица принимала от них клятвы вечной верности.
– Пусть сгниет ваш мозг, и пусть сгниют ваши внутренности, если нарушите клятву!
И в ответ на это они восклицали:
– Мы клянемся тремя сильнейшими клятвами тебе, Гугон-Бадагри, снизошедший до нас как Собагуи и как Гуэдо, великий бог Вуду!
Затем мамалои открыла другую корзину, стоявшую за ней. Она вытащила оттуда черных и белых куриц и высоко подбросила их в воздух. Верующие вскочили, схватили трепещущих птиц и оторвали им головы. Они стали жадно пить из тел свежую, льющуюся потоками кровь; ошметки выбросили наружу через отверстия в крыше с восклицаниями:
– Это тебе, Гуэдо, тебе, Гугон-Бадагри, в знак того, что мы сдержим нашу клятву!
Из задних рядов протиснулись вперед шесть человек, встав вокруг мамалои. Они были в дьявольских масках; с плеч у них свешивались козьи шкуры, а тела были вымазаны кровью.
– Бойтесь, бойтесь Симби-Китаса! – завывали они.
Толпа отхлынула назад, и они вступили в освободившееся пространство. Он вели на веревке девочку лет десяти. Девочка с испугом и удивлением оглядывалась кругом, но не кричала; она пошатывалась и едва могла держаться на ногах, совершенно пьяная от рома. Папалои подошел к ней и сказал:
– Я предаю тебя Азилит и Дом-Педро, и пусть они унесут тебя к величайшему из дьяволов, к Симби-Китасу!
Он посыпал на кудрявые волосы ребенка траву, куски рога, пряди волос и поджег их горящим поленом. И прежде чем перепуганный ребенок успел схватиться своими руками за воспламенившиеся волосы, мамалои как бешеная кинулась со своей корзины к девочке, с ужасным криком схватила ее судорожно сжатыми пальцами за шею, подняла на воздух и задушила ее, отчаянно мотая тельце из стороны в сторону…
Верховный жрец вырвал безжизненного ребенка из ее рук и одним взмахом ножа отрезал у него, как и у тех козлов, голову от туловища. И в этот момент жрецы черта запели дикими голосами свой ужасный триумфальный гимн на ломаном французском:
– Спросите дьявола, он знать, кто больше вам тепла подать – моя душонка или Смерть…
Снова папалои высоко поднял отрезанную голову, показал барабанщикам и бросил в кипящий котел. Оцепенелая и безучастная, стояла рядом с ним мамалои, между тем как жрецы дьявола собирали кровь в кружки с ромом и рассекали тело ребенка на части. Словно зверям, бросали они куски сырого мяса присутствующим, и те кидались на них и дрались и царапались за лоскуты растерзанного детского тела.
– Ао-боа-боа! Le cabrit sans cornes! – завывали они и пили свежую кровь, смешанную с крепким ромом, – отвратный напиток, но тот, кто начал пить, пьет его более и более…
Один из жрецов дьявола встал посредине, рядом с мамалои. Он сорвал с себя маску, сбросил с плеч шкуру, остался совершенно голым; тело его было причудливо размалевано кровавыми полосами, руки были сплошь в крови. Все замолчали – нигде не раздавалось ни звука, и только маленький барабан Гуна жужжал тихую прелюдию к дьявольскому танцу, к танцу Дом-Педро, который должен был сейчас начаться.
Танцор в течение минуты стоял неподвижно, не шевелясь. Потом он стал медленно покачиваться взад-вперед, сначала двигая одной только головой, а потом и всем туловищем. Все его мускулы напряглись, и охватившее его возбуждение, словно магнетический флюид, передавалось другим.
Все глядели друг на друга; еще никто не трогался, но нервы у всех были напряжены. Наконец жрец начал плясать. Он кружился сначала медленно, а потом все скорее и скорее. И все громче и громче звучал барабан Гуна, к коему вслед за тем присоединился и Гунтор. Черные тела охватило движение: замелькали поднятые ноги и руки. Танцующие пожирали друг друга взглядами; несколько человек схватились попарно друг с другом и закружились в танце. Играли Гунторгри и мощный Ассантор – его перепонка, сделанная из человеческой кожи, издавала яростный, возбуждающий вопль дикой страсти.
Так все они и скачут, так и пляшут и выгибаются, сталкиваются, набегают друг на друга, совершают громадные козлиные прыжки, падают на землю, бьются о нее головами, снова вспрыгивают, машут руками и ногами, и беснуются, и кричат в диком ритме, который им задает жрица-мамалои. Гордо стоит она посредине, вздымает высоко церемониальную змею, поет свою песнь; около нее суетится папалои, брызгает из большой лохани кровью на чернокожих, и они прыгают все безумнее и все яростнее завывают, схватываются друг с другом, срывают с тел красные тряпки, горячий пот струится с голых тел. Пьяные от рома и крови, подхлестываемые животной страстью, они прыгают друг на друга, как звери, бросаются на землю, вскидываются на воздух и впиваются жадными зубами один другому в мясо. И я чувствую, что и сам должен броситься в этот дьявольский танец. Отрицая все разумное, остервенелые стенания наполняют храм; никто не поет больше – посреди месива тел разносится лишь дьявольская скандировка: ао-боа-боа! ао-бао-бао!
Я вижу, как мужчины и женщины кусают друг друга, овладевая друг другом всеми мыслимыми способами. Жаждущие крови, они вонзают ногти в плоть, оставляя глубокие раны. Кровь усыпляет их чувства. Вижу, как мужчины берут мужчин, женщины – женщин. Неподалеку целых пять тел скручиваются в темный узел; а вон один, как собака, склоняется над корзиной со змеями – безумная похоть в нем не знает различий, не может даже отличить живое от неодушевленного.
Две негритянки набрасываются на меня, рвут на мне одежду. Я хватаю их за груди, опрокидываю под себя, катаюсь, кусаюсь, кричу точно так же, как и все остальные. Я вижу, как Аделаида без разбора овладевает одним мужчиной за другим, и женщинами тоже, ибо ее дьявольский пыл неутолим. Она бросается на меня, обнаженная; красная кровь стекает с ее рук и груди. Только голубая лента жрицы все еще украшает ее лоб, черными змеями ее густые локоны выползают из-под ткани. Она швыряет меня на землю, берет силой, снова бросается наверх и толкает в мои объятия другую женщину, а сама, пошатываясь, стремится дальше и дальше… в чьи-то жадно простираемые черные руки…
И уже без сопротивления кидаюсь я в этот дикий плотский водоворот, в его сердце, где прыгаю, беснуюсь и кричу безумнее и громче всех остальных.
…Какое-то время спустя я опомнился. Я лежал снаружи перед храмом, на площадке, в груде черных мужчин и женщин. Солнце уже взошло. Кругом меня спали, корчась и стеная во сне, черные. Невероятным напряжением воли я поднялся на ноги. Мой костюм болтался на теле в виде окровавленных разорванных тряпок. Я увидел недалеко от себя спящую Аделаиду, всю в крови с головы до ног, поднял ее и отнес к моей лошади. Откуда взялись у меня силы, не понимаю, но только все-таки мне удалось поднять ее на седло и отвезти, бесчувственную, домой. Я положил ее в постель и сам лег рядом…
…Я слышу, как она опять стонет. Я должен пойти и принести ей попить.

7 марта 1907 
Прошли три месяца. Когда я перечитываю последние страницы, мне кажется, что все это пережил кто-то другой, а не я. Так чуждо теперь мне все это – и так далеко! И когда я смотрю на Аделаиду, мне приходится принуждать себя поверить в то, что и она там была. Она – мамалои? Она – это нежное, данное, счастливое создание? Только одна мысль владеет теперь ею: ребенок. «Точно ли это будет мальчик? Наверное, мальчик». Сто раз спрашивает она меня об этом и каждый раз приходит в блаженное настроение, когда я говорю ей, что дело совершенно решенное и у нее точно будет мальчик. Забавно, этот ребенок, которого, собственно говоря, вовсе еще и нет, занимает в моих мыслях очень большое место. Мы уже придумали ему имя, запаслись пеленками. И я почти так же пекусь о маленьком червячке, как и сама Аделаида.
Между прочим, я открыл в ней новые таланты. Она состоит на полном жалованье заведующей одним из отделений моего предприятия – и ведет дело превосходно! Именно я открыл особую отрасль производства, которая невероятно забавляет меня: фабрикую чудо-напиток. Производство простое до ужаса – дождевая вода плюс немного сока из винограда букеттраубе для окраски в пурпур. Мы разливаем эту бурду в маленькие пузатые бутылки, которые я заказываю вместе с этикетками в Нью-Йорке. Этикетка скомпонована по моим указаниям: на ней изображен окровавленный топор Симби-Китас, и внизу – надпись: «Вода Дом-Педро». Бутылочка обходится мне по три цента штука, а продаю ее по доллару. Спрос на напиток огромный: негры рвут его у меня из рук. С последней недели я распространяю его внутри страны – покупатели в высшей степени довольны. Они утверждают, что «чудесная вода» помогает при всевозможных болезнях. Если бы они умели писать, я имел бы целую гору благодарственных писем. Аделаида, конечно, тоже уверена в целебной силе «чертовой воды» и с жаром торгует ею. Свое жалованье и проценты с продаж она передает мне, чтобы я хранил их для «ее мальчика». Она положительно прелестна, эта черная леди. Мне кажется, что я совершенно влюблен в нее…

26 августа 1907 
Аделаида вне себя от счастья: она получила своего мальчика. Но это еще не все: у нее белый ребенок, и потому ее гордость безмерна. Все негритянские дети, как ведомо, на свет являются не черными, а, равно как и дети белых, красными, точно вареные раки. Но в то время, как дети белых потом белеют, негритянские младенцы очень скоро делаются угля черней или, по крайней мере, коричневыми. Аделаиде это, конечно, было известно, и она со слезами на глазах ждала, что и ее мальчик почернеет. Она ни на секунду не выпускала его из рук, будто могла этим защитить его от появления природной окраски. Но проходили часы за часами и дни за днями, и ее ребенок был и оставался белым – белым, как снег, гораздо белее белым, чем я сам. Если бы не черные кудрявые волосы, невозможно было бы поверить, что он имеет негритянскую кровь. Только спустя три недели Аделаида позволила мне взять его на руки. Я никогда в жизни не держал на руках ребенка и испытал курьезное чувство, когда мальчуган улыбнулся мне и забил кругом себя своими ручонками. И какую силу он имеет уже в пальцах, особенно в большом! И, конечно, у него три сустава – в самом деле, великолепный мальчишка!
Для меня теперь большое удовольствие созерцать молодую мать, когда она стоит в магазине за своим прилавком, окруженная красными чудотворными бутылочками. Могучая черная грудь сверкает под алой рубахой, и здоровый белый ребенок пьет из нее жизненный сок. Честное слово, я чувствую себя необыкновенно хорошо в мои старые годы – и таким молодым, как еще никогда. На радостях по случаю рождения сына послал моему любезному брату солидный экстренный куш. Я могу позволить себе это: для моего мальчика останется еще более чем достаточно.

4 сентября 
Я дал себе слово не иметь более никаких дел с культом Вуду (именно вследствие моих занятий по производству чудотворной воды). Но вот мне пришлось еще раз связаться с этой бандой – правда, в наступательной форме.
Вчера ко мне пришла с воем престарелая Филоксера – та самая, что ведет прополку в моих садах. Оказалось, ее правнук исчез. Я утешал ее, говоря, что он, по всей вероятности, убежал в лес. Но она сама сначала так думала; целый день искала его в лесу и узнала, что его поймали люди племени Биданго. Теперь его держат взаперти в одной хижине и на следующей неделе собираются принести в жертву Симби-Китас, Азилит и Дом-Педро. Я обещал старухе содействие и отправился в дорогу. Перед упомянутой хижиной мне попался навстречу какой-то черномазый парень. Я узнал его: это был один из жрецов-танцовщиков дьявольской секты. Я оттолкнул его и вошел в хижину. Там я нашел мальчишку: он сидел, скорчившись в большом ящике, связанный по рукам и ногам. Около него лежали большие куски маисового хлеба, пропитанного ромом. Он уставился на меня тупыми глазами зверя. Я разрезал путы и взял его с собой. Жрец, карауливший его, не осмелился ни на малейшее вмешательство. Я тотчас же отвез парня на пароход, отправлявшийся сегодня вечером, и дал капитану письмо к моему товарищу по делам в Сан-Томе с просьбой приютить парня у себя. Там он будет в безопасности. Если бы он остался здесь, рано или поздно он все равно попался бы под нож: приверженцы культа Вуду не так-то легко выпускают из своих рук того, кто был приговорен ими к смерти. Старая Филоксера рыдала от радости, когда узнала, что ее сокровище (весьма, впрочем, низкого сорта) находится в безопасности на борту парохода. Теперь ей нечего больше бояться: когда он явится сюда обратно, он будет уже взрослый мужчина, могущий сам убить всякого…
Впрочем, я доволен поступком. Это нечто вроде мести за тех маленьких мулатов, которые исчезли с моего двора. Филоксера сказала мне, что они пошли той же дорогой, по которой должен был теперь пойти ее правнук.

10 сентября 
Впервые за долгое время чуть не поссорился с Аделаидой. Она узнала, что я спас правнука Филоксеры, и призвала меня к ответу: если жрецы Симби-Китас предназначили ребенка к смерти, как же осмелился я вырвать его у них из рук?
За все это время мы с ней ни разу не говорили о Вуду, с того самого дня, когда она по собственному побуждению открыла мне, что отказалась от звания мамалои. Она сказала мне, что не может быть более жрицей, так как слишком любит меня. Я посмеялся тогда, но все-таки мне это было приятно.
Теперь она снова пустилась в эти отвратные суеверия. Я попытался было вразумить ее, но скоро замолчал, ибо понял, что невозможно вырвать у нее веру, которую она впитала с молоком матери. Кроме того, я прекрасно понимал, что ее нападки происходят лишь из любви ко мне и страха за меня. Она плакала и рыдала, и я не мог успокоить ее.

15 сентября 
Аделаида стала совершенно несносной. Ей всюду что-то мерещится. Она меня ни на минуту не покидает теперь, не отстает от меня ни на шаг, как сторожевая псина. Это, само собой, весьма трогательно, но в то же время и весьма обременительно, а мальчик, которого она не спускает с рук, обладает невероятно сильным голосом. Все, что я ем, она готовит сама. Мало того, она предварительно пробует всякую еду, прежде чем позволить мне взять хоть что-то в рот. Я знаю, что негры – великие специалисты по части изготовления ядов и в совершенстве знают травы, но все-таки я не думаю, чтобы они осмелились попробовать на мне свои познания. Я смеюсь над Аделаидой, но не скажу, чтобы мне было весело.

24 сентября 
Итак, они уже взяли у меня «душу». Я узнал это от Филоксеры, которая так же расстроена и озабочена, как и Аделаида. Она пришла сегодня ко мне, чтобы предостеречь. Я хотел выслать Аделаиду из комнаты, но она настояла на том, чтобы остаться и слушать. Жрецы распространяют слух, что я изменил Симби-Китас, которому приносил клятву, и что поэтому я loup-garou, оборотень, который по ночам сосет у детей кровь. Ввиду этого некоторые из джионов «взяли у меня душу», то есть сделали из глины мое изображение и повесили его в храме. Сам по себе это совершенно невинный опыт, но он имеет очень неприятную сторону: теперь я «человек без души», и поэтому каждый может меня убить. Он совершает этим даже доброе дело.
Несмотря на это, я не придаю этой истории никакого серьезного значения и не намерен разделять бабьи страхи. Пока псы лежат у моих дверей, а браунинги дежурят около моей постели, пока Аделаида готовит мне еду, я не боюсь черных негодяев.
– С тех пор как я себя помню, еще ни один негр не осмеливался наложить руку на белого! – утешал я Аделаиду.
Но она отвечала:
– Они уже не считают тебя белым. Они считают тебя своим с тех пор, как ты принес клятву Симби-Китас.

2 октября 
Мне так жаль ее… Она следует за мною как тень, не выпуская ни на секунду из виду. Она почти не спит по ночам, сидит около моей постели на кресле и оберегает мой сон.
Она более уже не плачет. Тихая, молчаливая, она бродит за мной. Похоже на то, что она борется сама с собою, решаясь на какой-то важный шаг…
Может, ликвидировать мое здешнее дело? В Германию я не могу переселиться – не потому, чтобы боюсь вступить снова в конфликт с глупыми законами: я уже не интересуюсь более никакими другими женщинами с тех пор, у меня есть Аделаида и ее мальчик, – но я считаю совершенно невозможным привезти на родину негритянку в качестве моей жены.
Я мог бы переехать в Сан-Томе. Аделаида, наверное, чувствовала бы себя там очень хорошо. Я мог бы построить там прекрасную виллу и начать какое-нибудь новое дело. Если бы я только мог хоть кое-как распродать здесь весь хлам, хотя бы за половинную стоимость!
Я пишу сейчас в моей рабочей комнате, которая имеет вид осажденной крепости. Аделаида ушла. Она ничего не сказала мне, но я убежден, что она отправилась вступить в парламентские переговоры с Вуду. Перед запертой дверью в моей комнате сейчас лежат три собаки. На письменном столе передо мною лежат мои револьверы. Все это смешно… Ну, какой же негр осмелится среди белого дня тронуть хотя бы волосок на мне? Но я должен считаться с желаниями Аделаиды. Она ушла одна. Мальчик спит около меня на диване. Наверное, она вернется с добрыми известиями.

30 октября 
Я думаю, что Аделаида сошла с ума. Она кричала и стучалась в дверь так отчаянно, что я со всех ног кинулся отпирать ей. Она тотчас же устремилась к своему мальчугану, схватила его и почти задушила в своих объятиях. Маленький сорванец начал жалобно кричать, но она не отпускала его, целовала и обнимала, и я боялся, как бы она не погубила его своими поцелуями.
У нее страшный вид. Она не сказала мне ни слова, но, по-видимому, ее миссия имела успех. Она уже не пробует более пищу, которую я ем, ее страхи насчет меня совершенно исчезли. Значит, всякая опасность миновала. Но Аделаида не отходит от меня ни на шаг, как собачка. За ужином она сидела около меня, не произнося ни слова и не прикасаясь к еде, и ни на секунду не спускала с меня глаз.
В ней как будто произошло что-то страшное, но она не говорит ничего. Ни единого словечка я не мог добиться от нее. Но я не хочу мучить ее: я ведь вижу, что бедная женщина и без того сходит с ума от любви ко мне.
Я приму все меры к тому, чтобы как можно скорее уехать отсюда. Я уже говорил с агентом Гамбург-Американской линии. В принципе он согласен, но он дает едва четвертую часть того, что стоит все мое добро, да еще требует рассрочки платежа. Но в конце концов, я могу пойти и на это: у меня давно уже имеется кое-что в запасе на черный день, и я могу наконец хоть одно дело закончить с убытком для себя. Бог мой, как обрадуется Аделаида, когда я скажу ей об этом! Я женюсь на ней ради ребенка – она поистине заслужила это. И едва только все будет устроено и готово, я объявлю ей:
– Ну, радость моя, теперь ты можешь собираться в дорогу.
Клянусь, она будет сама не своя от радости…

11 ноября 
Мои переговоры с агентом идут на лад. Уже получена телеграмма из немецкого банка, предоставляющая моему будущему преемнику необходимую сумму денег для расплаты со мной. Стало быть, главная трудность разрешена, а с частностями мы покончим скоро, так как я иду навстречу моему покупщику во всем. Он замечает это и называет меня очень демонстративно «мой друг и благодетель». Что ж, я не держу на него зла за то, что он не может скрыть своей радости по поводу этакой сказочно выгодной сделки.
Мне стоит немалого труда скрыть свою тайну от Аделаиды. Ее состояние становится все более подозрительным и тревожным. Но это ничего. Эту неделю она как-нибудь протерпит, зато потом ее радость будет тем больше. Она еще несколько раз была у своих знакомых из культа Вуду и каждый раз возвращалась в ужасном состоянии. Я ничего не понимаю – мне кажется, что всякая опасность миновала: у нас теперь все двери и днем и ночью настежь, как прежде, и даже приготовление пищи она передала опять кухарке. Что же все это значит?
Она по-прежнему почти не говорит ни слова, но ее любовь ко мне и к мальчику увеличивается с каждым днем, доходя до невероятного напряжения… В этой любви есть что-то удручающее, что почти захватывает у меня дух. Если я беру сына к себе на колени и играю с ним, она вскрикивает, бросается вон из комнаты, кидается на свою постель и плачет и рыдает так, что просто сердце рвется…
Несомненно, она больна и заражает меня своей странной болезнью. Я благословлю тот момент, когда мы наконец покинем эти злополучные края…

15 ноября 
Сегодня утром она была совсем вне себя. Она вздумала отправиться по каким-то своим делам и взяла с собой мальчика. Она по обыкновению попросила у меня отпустить ее, и в ее просьбе не было решительно ничего подозрительного, тем не менее ее глаза, уже давно красные и воспаленные от постоянных слез, сегодня источали настоящие водопады. Она не могла оторваться от меня и все время подносила ко мне ребенка, чтобы я поцеловал его.
Я был взволнован и потрясен этой сценой. Благодарение Богу, вскоре после того пришел агент Гамбург-Американской линии и принес мне бумаги на подпись. Теперь наша запродажная подписана мной, и чек на немецкий банк имеется в моих руках. Этот дом уже не принадлежит более мне, и я просил покупщика разрешить мне прожить здесь еще несколько дней. «Хоть полгода, если вам это угодно!» – промолвил он. Но я обещал ему пробыть здесь не более недели. В субботу уход парохода в Сан-Томе, и к этому дню все уже должно быть упаковано. Сейчас я поставил на стол цветы. Когда моя Аделаида вернется, услышит приятную весть.

5 часов вечера 
Это ужасно. Аделаида не вернулась, не вернулась… Она не вернулась. Я обошел весь город, никто не видел ее. Я вернулся снова домой – ее там все еще не было. В саду я искал бабку Филоксеру, чтобы навести справки о ней, но и ее было нигде. Я побежал в ее хижину… и нашел ее. Она была привязана к столбу.
– Наконец-то вы пришли… наконец! – причитала она. – Спешите, пока не поздно!..
Я освободил ее, и мне стоило большого труда добиться вразумительных ответов от перепуганной, ополоумевшей старухи.
– Она ушла в гонфу… мамалои… – заикалась она. – В гонфу… со своим ребенком… Меня привязали, чтобы я не сказала вам об этом…
Я побежал снова домой – захватить пистолеты. Я пишу эти строки в то время, пока седлают лошадь… Господи, что можно…

16 ноября 
Я поскакал в лес.
Я не помню, чтобы я думал в это время о чем-нибудь. Только одна мысль владела мною: «Надо успеть!.. Надо успеть!..»
Солнце уже зашло, когда я выехал на лужайку. Два болвана схватили мою лошадь за уздцы, но я бичом снес им лица. Я спрыгнул с коня, бросил уздечку на земляничное дерево. И я проник в гонфу, расталкивая людей направо и налево.
Я помню, что кричал. Там, на корзине, стояла в красном сиянии мамалои. Змея обвивалась кругом голубой повязки. И, высоко подняв, она держала за шею мое дитя. Мое дитя и ее дитя… И душила его, душила его, душила его…
Я помню, что я кричал. Я выхватил браунинги и стал палить. Одному выстрелил в лицо, другому в грудь. Она спрыгнула с корзины. Я подскочил к ней и вырвал ребенка. Я увидел, что он был уже мертв. Еще такой теплый, такой цветущий…
Я стрелял во все стороны в черные тела. На меня кинулись, окружили меня, теснили, выли, кричали, лаяли, покуда я убивал их. Потом я сорвал факел с балки и бросил его на соломенные стены. Они вспыхнули, как трут…
Я вскочил на лошадь и поскакал домой, увозя с собой моего мертвого ребенка. Я спас моего ребенка: не от смерти, но от зубов черных дьяволов.

Чуть позже 
На моем письменном столе я нашел это письмо… Я не знаю, как оно сюда попало…

«Для Ф. X.
Ты изменил Симби-Китас, и они хотят тебя убить. Но они не сделают этого, если я принесу им в жертву моего ребенка. Я так люблю его, но тебя я люблю еще больше. Поэтому я сделаю то, что от меня требует Симби-Китас. Я знаю, что ты меня прогонишь, когда узнаешь, что я сделала. И потому я приму яд, и ты уже никогда более меня не увидишь. Но ты убедишься, как сильно я тебя люблю. Потому что теперь ты уже совсем спасен. Я люблю тебя.
Аделаида».

И вот моя жизнь разбита. Что остается мне теперь делать? Ничего не знаю. Я запечатаю эти листки в конверт и отошлю. Еще немного усилий, и… и потом – что?

…Я тотчас же ответил на письмо. Я написал на конверте дополнительно адрес агента Гамбург-Американской линии и сделал заметку: «Без востребованности адресатом прошу возвратить». Я получил письмо обратно с пометкой: «Адресат умер».

Рагуза 
Июль 1907 

Тофарская невеста

Много диковин видал я по свету… 
Вальтер фон дер Фогельвайде

Подыскивать жилье для съема – такая несусветная морока, доложу вам: вверх и вниз по пыльным лестницам лазаешь, с одной улицы на другую мотаешься, одни и те же ответы на одни и те же вопросы слушаешь – упаси Господь!
С десяти часов я в поисках, а теперь уже три. Устал, как ломовая лошадь!
Итак, еще раз на третий этаж.
– Хотелось бы посмотреть комнаты.
– Пожалуйста. – Женщина проводит меня темным коридором и отворяет одну из дверей. – Вот здесь.
Вхожу. Комната большая, поместительная и не так уж плохо меблирована. Диван, письменный стол, качалка – все, что требуется.
– А спальня?
– Дверь налево.
Женщина отворяет ее и показывает комнату. Даже английская кровать! Я в восторге.
– Цена?
– Шестьдесят марок в месяц.
– Отлично. На роялях тут не играют? Маленькие дети имеются?
– Нет, у меня только совершеннолетняя дочь, и она замужем, в Гамбурге. Что до любителей помузицировать, то и их нет – ни у нас, ни внизу!
– Какое облегчение! В таком случае я снимаю эти комнаты.
– Когда желаете переехать?
– Если можно, то сегодня же.
– Конечно же, заезжайте.
Мы снова вернулись в гостиную. Как раз на противоположной стороне оказалась еще одна дверь.
– Послушайте, – обратился я к хозяйке, – а вот этот проход куда ведет?
– Там еще две комнаты. Они тоже сдаются.
– В них живете вы сами?
– Нет, мое место на другой половине дома. Эти комнаты в настоящее время ни за кем не значатся – жильца на них нет.
Тут я спохватился:
– Надеюсь, что из них имеется самостоятельный выход в коридор?
– К сожалению, нет. Вам придется разрешить жильцу тех комнат проходить через вашу приемную.
– Что? – вспылил я. – Благодарю покорнейше! Вы предлагаете мне проходной двор, по которому будет шляться всякий, кому только не лень? Этого только недоставало!
Так вот почему такая скромная цена! И как я раньше подвоха не учуял! Я готов был лопнуть от злости, и ко всему еще я настолько устал от всей этой беготни, что у меня даже не хватало сил как следует выругаться.
– Отчего же вам тогда не взять все четыре комнаты! – предложила было хозяйка.
– Мне нужны не четыре, а две комнаты, черт вас возьми! – бесновался я.
В ту минуту кто-то позвонил; женщина пошла отпирать, бросив меня в одиночестве.
– Здесь сдаются меблированные комнаты? – услышал я голос из парадной.
«Еще один простак», – подумалось мне злорадно. Загодя потешаясь над тем, что этот человек скажет по поводу столь выгодной пропозиции, я шмыгнул в комнату справа – дверь была наполовину отворена. То была зала средней величины, приспособленная одновременно и для спальни, и для гостиной. Узкая дверь в противоположной стене вела в маленькую пустую каморку, слабо освещаемую маленьким окошком; оно, как и все остальные, выходило в громадный парк – один из немногих пережитков гордости берлинских патрициев.
Я снова вернулся в гостиную; вероятно, все предварительные переговоры были уже окончены, и теперь господину съемщику предстояло глянуть на обратную сторону медали! Но я ошибся. Не спросив даже о цене, гость объявил, что хозяйкин вариант ему не подходит по какой-то неясной внутренней причине.
– Но у меня есть еще дуплет, – сказала женщина.
– Быть может, вы мне его покажете?
Хозяйка и незнакомый господин вошли. Ниже среднего роста, в чернильном, наглухо застегнутом сюртуке, с русой окладистой бородой и в очках, он представлял собой самую заурядную личность, из тех, что при встрече проходят незамеченными. Не обращая на меня никакого внимания, хозяйка показала ему свои хоромы. К большой комнате он не проявил особого интереса, но маленькое помещение, наоборот, осмотрел очень внимательно, и оно, по-видимому, ему весьма понравилось. А когда он заметил, что окна выходят в парк, губы его даже тронула довольная улыбка.
– Что ж, я хотел бы остановиться здесь, – объявил он.
Хозяйка предложила ему цену.
– Устраивает! – Невысокий господин потер руки. – Сегодня же завезу сюда вещи. – С поклоном он обернулся вокруг себя. – А где, извините, выход?
У хозяйки сделалось такое лицо, будто она куснула лимон.
– Как? – воскликнул съемщик. – У этого дуплета нет отдельного самостоятельного выхода? Значит, мне постоянно придется ходить соседней комнатой?
– Ну так возьмите себе все четыре комнаты! – со стоном вырвалось у хозяйки.
– К сожалению, не могу, так как это мне не по средствам.
– Я так никогда ничего не сдам! – возвела хозяйка очи горе. – За последние две недели добрая сотня людей тут прошла. Всем все нравилось – ровно до той минуты, как я объясняла ситуацию с дверьми. Верно, идиот был планировщик, что не сделал двери в коридор! Этот господин тоже совсем было уж остался. – Она указала на меня, промокнув глаза фартуком.
– Вы тоже хотели сюда заселиться? – спросил меня маленький господин.
– Не прямо сюда, а в тот дуплет, что вам не подошел. Но я, конечно, отказываюсь от удовольствия постоянно впускать к себе посторонних. Будьте покойны, я тоже с десяти утра на ногах, в поисках.
Наш короткий разговор показался хозяйке обнадеживающим.
– Господа так хорошо понимают друг друга… что, если бы вы изволили вдвоем снять эти четыре комнаты? – предложила она нерешительно.
– Ну уж нет, – стоял на своем я.
– Поиски помещения меня страшно утомили, – заговорил незнакомец. – Не стоит ли нам в самом деле поселиться вместе?
– Да я даже не знаю, кто вы! – вырвалось у меня.
– Зовут меня Фриц Беккерс, человек я очень спокойный… и почти с уверенностью скажу, что не стесню вас. Да и вы в любой момент сможете съехать, если все-таки я вам не придусь по душе – я же вам не брак предлагаю, в самом-то деле!
Я ничего не ответил, и он продолжил:
– Цена всему помещению – девяносто марок, таким образом, на брата придется по сорок пять. Я возьму эти комнаты, а вы – те, но с одним условием: мне будет предоставлено право проходить вашей комнатой и в ней же пить утренний кофе, так как, нужно заметить, я не люблю пить кофе или завтракать у себя в спальне.
– Так делайте это в том маленьком помещении.
– Увы, оно мне будет служить для… скажем так, для другой цели. Но еще раз уверяю – я никоим образом не помешаю вашим делам.
– Спасибо, я все же против, – упирался я.
– Раз так, – господин Беккерс развел руками, – тогда, конечно, ничего не попишешь, и нам обоим остается лишь продолжить искания… как говорится, дорогу осилит идущий…
Я представил очередную лестницу, завивающуюся незнамо куда, и мне стало дурно.
– Довольно, – обратился я к Фрицу. – Ваша взяла. Принимаю условия.
– Правда? Замечательно! – просиял Беккерс.
И хозяйка просияла на пару с ним, добавив:
– Какой счастливый день.
Я попросил ее прислать за моими вещами пару посыльных и, распростившись, ушел. Голоден я был, точно волк, и потому решил где-нибудь наскоро пообедать. При повторном обдумывании сделка уже не казалась такой выгодной – возможно, стоило вернуться и взять свои слова назад, ведь превыше многих удобств я ценил уединение, – но тут повстречался мне на улице сам Пауль Гаазе.
– Куда держишь путь? – осведомился я.
– У меня нет пристанища, – понуро бросил он. – Я в поиске!
И тут я подумал снова: нет, все же хорошо, что теперь какое-никакое «пристанище» у меня есть. На пару с Паулем – а он был, к слову, художник-оформитель – я отправился в харчевню, где мы основательно и недорого пообедали. Гаазе пригласил меня на выставку и, когда я выразил интерес, пообещал забежать за мной ближе к вечеру.
Когда я вернулся к себе, вещи только-только прибыли. Прислуга и хозяйка помогли мне, и в какие-нибудь два-три часа все было убрано и обставлено, олеографии и безделушки вынесены – комната несколько приобрела характер своего обитателя.
Постучались, вошел Пауль.
– Ба, да тут все уже в порядке, – заметил он. – Пойдем, уже девять часов.
– Правда? – Я взглянул на часы – так оно и оказалось.
Тут опять кто-то постучался.
– Войдите!
– Прошу простить, это я. – Господин Беккерс вошел в комнату; за ним следом двое слуг тащили громадные ящики.
– Кто это был? – спросил Пауль Гаазе, когда мы сидели в вагоне городской железной дороги.
Я рассказал ему все историю.
– Вот так незадача, дружище, – приободрил меня он. – Держись! А… нам уж выходить.
На другой день я проснулся поздно. Когда хозяйка подавала мне чай, я спросил ее, завтракал ли уже господин Беккерс.
– Да, в половине восьмого, – ответила она.
Слова ее меня удовлетворили. Если он и впредь намеревался вставать так рано, то я мог быть уверенным, что он никоим образом меня не озаботит.
Так прошло две недели, за которые я даже и не повидался с ним ни разу, а потому, в сущности, позабыл о самом факте его существования.
Однажды вечером, часов около десяти, ко мне в дверь постучались. На приглашение войти отозвался, как уже, думаю, ясно, Фриц Беккерс.
– Здравствуйте! Не помешаю? – осведомился он, входя в комнату.
– Нисколько. Я как раз заканчиваю свое писанье.
– Точно ли я не стесняю вас?
– Да нет же; нужно вам сказать, в работе своей я дошел до точки замерзания. Сегодня в момент вашего прихода я был занят описанием праздника Осириса, но ввиду скудности материала придется для подкрепления побывать в библиотеке – там-то я найду нужное мне.
Фриц Беккерс улыбнулся.
– Быть может, я сумею быть полезным вам, – предположил он.
Я задал ему несколько вопросов, на которые получил удивительно толковые дельные ответы.
– Да вы, господин Беккерс, не востоковед ли? – изумился я.
– Чуть-чуть, – ответил он.
С тех пор я время от времени видел его; поздно вечером он заходил ко мне выпить стакан пуншу. Иногда я и сам зазывал его к себе. Беседовали мы с ним на самые разнообразные темы; на меня он производил впечатление разносторонне образованного и безусловно интеллигентного человека. О себе он, однако, ничего не говорил, да и окружил себя известной долей таинственности. Дверь, отделявшую его комнату от моей, он завесил тяжелым персидским ковром, не пропускавшим ни звука. Уходя, он постоянно запирал вход в свою комнату, так что хозяйка могла прибираться только в то время, когда он завтракал у меня. Во время «генеральной уборки», по субботам, он усаживался в кресло и, покуривая трубку, ждал окончания чистки. В комнате его, однако, не было ничего необыкновенного; а что скрывалось в той маленькой комнатке, находившейся там, дальше, никто не мог с уверенностью определить: дверь была задрапирована такими же непроницаемыми тканями, да кроме того замыкалась американским тяжелым замком, специально по его пожеланию прилаженным к двум тяжелым железным болтам, вделанным в стену.
Время от времени посыльные приносили Беккер-су большие и маленькие ящики и ящички всевозможного образца и вида. Получая их, господин Беккерс тщательно замыкал свои двери, вынимал из ящиков содержимое, а сами ящики отдавал хозяйке на растопку.
Как-то раз вечером меня посетила моя маленькая приятельница Энни. Я сидел у письменного стола, а она, лежа на диване, читала какую-то книгу.
– Слушай, а ведь уже несколько раз кто-то звонит у входных дверей! – заметила она.
– Ничего, – проворчал я.
– Может быть, хозяйка твоя отлучилась куда-нибудь?
– Да, ее нет дома.
В это время позвонили снова, на этот раз решительнее, энергичнее.
– Я пойду открою, – вызвалась Энни. – Может быть, у кого-то к тебе надобность?
– Открой, если хочешь! Смотри, будь осторожней.
Она быстро вскочила:
– Не беспокойся, я перво-наперво гляну в глазок в дверях.
Через несколько минут Энни вернулась.
– Оказывается, тебе принесли какую-то посылку. Дай мне немного мелочи – нужно же дать на чай посыльному.
Я вручил ей деньги, посыльный поставил на стол квадратный ящик, поблагодарил и ушел.
– Посмотрим, что там такое! – воскликнула Энни, весело потирая руки.
Встав, я принялся внимательно разглядывать ящик. Адреса и фамилии адресата на нем не значилось.
– Я даже и представить себе не могу, от кого это могло быть, – заметил я. – Может, по ошибке мне вручили.
– Почему же? Ведь я сама видела разнарядку у посыльного, а там значилось – улица Винтерфелдская, дом двадцать четвертый, на третьем этаже у госпожи Паульсен; да кроме того, он мне на словах сказал, передавая: для господина доктора! Ну, ясно ведь, что тебе, а не кому-то другому предназначался ящик.
Черт знает, почему я не вспомнил в это время о Беккерсе.
– Да, очевидно, мне, – ответил я.
– Итак, решено! Мы ящик вскроем; там, наверное, что-нибудь съестное, вкусное.
Попавшимся мне под руку старым заржавленным скальпелем я пытался отжать у ящика крышку, но тщетно – та не поддавалась.
– Не могу, – заявил я, оглядываясь по сторонам и глазами отыскивая необходимый для дела инструмент.
– Глупыш! – рассмеялась моя миниатюрная подруга и быстро помчалась на кухню, откуда тотчас же вернулась, весело помахивая молотком, щипцами и отверткой.
– Все это я нашла в ящике кухонного стола, – объяснила она, – а ты, оказывается, ни о чем тут не знаешь.
Опустившись перед столом на колени, она принялась за работу, не самую легкую для девушки, и крышка все никак не поддавалась. По бледному личику Энни разлился яркий румянец, да слышно было, как сильно бьется ее сердечко.
– На, возьми! – сказала она, вставая и прижимая к груди свои миниатюрные ручки. – Ах, это глупая колотушка внутри меня!..
Она была самое милое и нежное создание во всем мире, но такое хрупкое! С ней нужно было обращаться крайне осторожно: с самого детства у нее диагностировали болезнь сердца, со временем прогрессировавшую.
Вытащив несколько гвоздей, я приподнял крышку, и та с треском отскочила. Моим глазам предстали сперва опилки, Энни тут же погрузила в них свои тонкие пальчики. Тем временем я подошел к письменному столу – сложить инструменты.
– Достала, достала! – приговаривала она. – Это что-то мягкое! Это…
Вдруг, жалобно вскрикнув, она пошатнулась и упала.
Еле успев подхватить ее, я уложил Энни на диван. Она была в глубоком обмороке. Распахнув блузу, я расстегнул ее корсет – бедное сердечко снова подвело свою хозяйку. Я растер ей виски и грудь одеколоном, и мало-помалу Энни пришла в себя.
Тем временем в коридоре щелкнул замок, а через минуту кто-то постучал в дверь.
– Кто там?
– Это я!
– Что ж вы не входите? – крикнул я.
На пороге появился Беккерс.
– Что у вас такое стряслось? – спросил он, с интересом оглядывая комнату.
Я рассказал ему обо всем.
– Да ведь ящик-то адресован мне, – заявил он.
– Вам? Так что же в нем такое, отчего бедняжка Энни лишилась чувств?
– О, ничего особенного…
– В нем мертвые кошки! – вскричала очнувшаяся от обморока Энни. – Весь ящик набит мертвыми кошками!
Фриц Беккерс взял крышку, чтобы приладить ее на место, а я, быстро пройдя к столу, заглянул внутрь. Действительно, там были мертвые кошки… на самом верху помещался толстый черный кот, напрочь околевший.
– Черт возьми, на что вам этакая гадость?
Улыбнувшись, Фриц Беккерс медленно, с расстановкой произнес:
– Знаете ли, я неоднократно слышал, что кошачьи шкурки помогают от подагры и ревматизма. На острове Узнам проживает одна из моих старых тетушек – особа болезненная и слабая. Так вот этой самой тетушке я собираюсь послать этот кошачий мех!
– Ваша узнамская карга-тетка, вероятно, не только ваша родственница, но и родная бабушка самого черта! – воскликнула Энни, окончательно оправившаяся от обморока.
– Вы так думаете? – спросил Фриц Беккерс со смешком и, отвесив низкий поклон, вышел из комнаты, захватив с собой наделавшую шуму посылку.
Неделю спустя снова поступило отправление; на этот раз по почте. Хозяйка взяла его и пронесла через мою комнату, наградив меня многозначительным кивком. Вернувшись затем, она подошла, вынула из кармана накладную и протянула мне.
Ящик был сдан в Марселе и заключал в себе двадцать килограммов мускуса – запас вполне достаточный для того, чтобы обеспечить на десятилетний срок всех до распоследней берлинских жриц Венеры! Воистину, странный человек был этот господин Фриц Беккерс!
Однажды, открывая мне двери, хозяйка взволнованно сообщила мне, что утром мой сосед получил посылку таких необычайных размеров и такого вида, что можно было вполне предположить, что в ней находится гроб.
– Через несколько часов он отдал мне пустой ящик, – присовокупила она, – и хоть я и приглядывалась ко всему зорко, пока убирала комнату, не попалось мне на глаза ничего, с гробом схожего хоть слегка!
Мало-помалу Фриц Беккерс и его почта перестали интересовать нас. Он все так же получал одну таинственную посылку за другой, иногда маленькую, вроде той, где были свалены мертвые кошки, иногда большую, длинную. Мы перестали ломать наши головы над этими загадками, тем более что и сам Фриц Беккерс никакими экстравагантностями не отличался. Изредка, по вечерам, он заходил ко мне, и не могу не признаться, что беседы с ним всегда доставляли мне большое удовольствие.
Но однажды случился крайне неприятный инцидент.
Нужно заметить, что маленькая моя приятельница становилась все раздражительнее и капризнее. В силу болезненного состояния, вызванного обострившимся пороком сердца, я относился к ней как к хворому ребенку – бережно, с нежной заботливостью.
Фрица Беккерса Энни ненавидела всеми фибрами души. Когда при ее посещениях он хотя бы на минуту заглядывал ко мне, то наша дотоле мирная беседа обострялась. Если дело доходило до бурных сцен, то они всегда заканчивались ее обмороком, а для моей Энни лишиться чувств было все равно что для обычного человека – чихнуть. Она лишалась чувств часто, при каждом удобном, а иногда и неудобном случае, а в последнее время без всяких видимых причин. Обмороки становились с каждым разом все более длительными, принимая весьма зловещий характер, и я стал бояться, что когда-нибудь она у меня на руках отдаст богу душу. Бедное очаровательное создание!..
Однажды Энни явилась ко мне оживленная, сияющая.
– Тетя уехала в Потсдам! – бросила она мне на ходу. – Я могу до одиннадцати часов оставаться у тебя!
Заварив чай, она уселась ко мне на колени.
– Ну, посмотрим, что ты там такое написал!
Энни перебрала листки и, видимо оставшись довольна прочитанным, крепко меня поцеловала! Да, тогда веселье и здоровье еще не оставили ее.
– Знаешь, – сказала она, – кажется, сердце мое глупое начинает поправляться!
Взяв обеими руками мою голову, она прижала ее к своей груди, чтобы я мог слышать ее биение.
Вечером она наскоро набросала на бумажке: «Хлеб, масло, ветчина, франкфуртские колбаски и яйца», после чего позвонила. К нам вошла хозяйка.
– Вот! Сходите, пожалуйста, за этим! – сказала она, передавая список. – Только вы уж проследите, чтобы провизия была свежая!
– Останетесь довольны, милая барышня, – ответила хозяйка, ласково поглаживая рукав блузы Энни своей заскорузлой рукой. Кажется, все хозяйки меблированных комнат в Берлине прямо-таки души не чают в приятельницах своих квартирантов.
– У тебя сегодня так мило, так славно! – повторяла Энни, улыбаясь. – Только бы этот отвратительный Беккерс не пришел!
А он был как раз легок на помине. В дверь постучали, и я бездумно бросил:
– Войдите.
– Я не помешаю? – как всегда, осведомился он.
– Разумеется, мешаете! Неужто вы сами не понимаете? – вскричала Энни.
– Я сейчас же испарюсь.
– Ах, да вы уже помешали… вы испортили весь вечер! Стоит вам только показаться, как все становится противным, отвратительным. Уйдите уже наконец! Чего же вы ждете? Вы – живодер!
Держась за ручку двери, Беккерс собрался было уходить – в комнате у меня он не пробыл и минуты, но Энни эти несколько мгновений показались вечностью. Она вскочила. Ее белые стройные пальчики судорожно впились в край стола.
– Разве ты не видишь, что он насильно остается здесь! Выдвори его вон, защити же меня! Вышвырни его, эту гадкую собаку!
– Уйдите, пожалуйста! – просящим тоном обратился я к Беккерсу.
Стоя на пороге, он еще раз посмотрел на Энни. Не забуду я этого взгляда – что-то необыкновенное, очень странное промелькнуло в его глазах.
Энни словно обезумела.
– Вон, вон, собака! – в исступлении кричала она. – Сгинь!
Вдруг голос ее пресекся, глаза выступили из орбит, пальцы, судорожно цеплявшиеся за край стола, медленно разжались, и она без слов, без стона, как подкошенная, упала на диван.
– Вот тебе и раз! – воскликнул я. – Опять обморок… ее сердце становится прямо-таки невозможным. Простите, господин Беккерс, бедная малютка очень, очень больна!
По обыкновению, я расстегнул ей блузку и корсет и стал растирать ее одеколоном, но ничто в этот раз не помогало.
– Беккерс! – окликнул я своего сожителя. – Будьте добры принести из кухни уксус.
Но и уксус не сработал должным образом.
– Погодите-ка, – произнес он, – у меня имеется кое-что другое, более действенное.
С этими словами он поспешно удалился в свою комнату, откуда через несколько минут вернулся, держа в руках какой-то разноцветный пакет.
– Зажмите-ка себе нос, ну хоть платком, что ли, – сказал он, вынимая из коробочки и поднося к носу Энни кусок персидской камфары. Запах от нее был так силен, что у меня на глазах выступили слезы.
Моя бедняжка вздрогнула; сильная, хоть и непродолжительная судорога потрясла все ее тельце.
– Слава богу, помогло! – воскликнул я.
Наполовину приподнявшись на локте, Энни широко распахнула глаза. Увидев над собой склоненное лицо Беккерса, она дико вскрикнула, прикусила губу и, отгородившись рукой, в следующую же секунду беспомощно упавшей, опрокинулась на диван.
– Новый обморок… да что же это такое! – вымолвил я.
И снова пошли в ход все известные нам средства – вода, уксус, одеколон. Даже и та камфара, заставившая бы чихнуть не только человека, но и мраморную статую, не помогла.
Припав ухом к груди Энни, я внимательно прислушался – ни звука; она не дышала. Схватив со стола ручное зеркальце, я поднес его к ее полуоткрытым губам – оно осталось чистым, не затронутым дыханием.
– Мне кажется, – осторожно заметил Беккерс, – мне кажется… Надо позвать врача, – быстро договорил он.
Я вскочил:
– Да, да! Разумеется, сейчас! На другой стороне, напротив меня, живет доктор, вы сходите пока к нему. Я сбегаю к моему приятелю, доктору Мартенсу, он квартирует совсем рядом, за углом…
Мы вдвоем быстро спустились с лестницы. Спеша к доктору Мартенсу, я слышал, как энергично стучал Беккерс в двери к жившему наискосок доктору. Бежал я что было сил; достигнув подъезда, я вдавил кнопку электрического звонка. Никто не откликался. Я вновь позвонил – с тем же успехом. Тогда я, прижав кнопку, не отнимал пальца от нее в течение по крайней мере нескольких минут. Неужто так никто и не откроет? Показалось, что я тут стоял и звонил ну никак не меньше тысячи лет.
Вдруг мелькнул отсвет – на пороге появился сам доктор Мартенс, в сорочке, туфлях и со свечой в руках.
– Ну, ну, – проговорил он, – что это вы подняли за трезвон!
– Поднимешь трезвон, коли вы заставляете ждать целую вечность!
– Простите, прислуга ушла, а я, оставшись один-одинешенек, переодевался, чтобы ехать на вечер. Ну, что же случилось?
– Пойдемте со мной, доктор, скорее, сию же минуту!
– Как? Так в одной сорочке и идти? Нет, позвольте мне к этому легкомысленному костюму прибавить ну хоть панталоны! Войдите ко мне, я наскоро оденусь, а вы мне тем временем расскажете, что у вас там стряслось!
Я последовал за ним в спальню.
– Вы ведь, кажется, знаете крошку Энни? Ну да, вы ее как-то раз видели у меня! Так вот, с ней…
Я рассказал ему все по порядку. Наконец-то он закончил сборы… нет, оказывается, нужно еще и раскурить сигару!
На улице мы встретили Беккерса.
– Что, ваш врач уже у нее? – осведомился я.
– Увы, нет. Жду его с минуты на минуту.
В то время как мы поднимались по лестнице, нас догнал и доктор, за которым ходил Беккерс.
– Где же наша пациентка? – спросил Мартенс, первым вошедший в комнату.
– На диване, – сказал я удивленно.
– На диване? Но там никого.
Я глянул в нужную сторону – он не лгал. Энни исчезла. Мои мысли спутались.
– Может быть, она, очнувшись от обморока, легла на кровать, – предположил другой врач.
Мы перешли в спальню, но и там ее не было, и даже простыня оказалась не смята.
Искали ее всюду: и у Беккерса в приемной, и на кухне, и в комнате хозяйки – всюду. Обошли весь этаж – напрасно, Энни бесследно исчезла.
– А ведь вы напрасно всполошили нас, – заметил с усмешкой Мартенс. – Правду же говорят: у страха глаза велики; пока вы ставили нас на уши, ваша дама в беде преспокойно отправилась домой!
– Не может этого быть! Беккерс ждал внизу доктора – он бы заметил!
– Я прохаживался взад и вперед, – признался Беккерс. – Возможно, она незаметно для меня проскользнула за спиной…
– Нет, это положительно невозможно! – воскликнул я. – Она лежала здесь совсем как мертвая – бледная, похолодевшая. У нее сердце не билось, грудь не поднималась, уже губы начали темнеть… Невозможно предположить, что после такого припадка человек встал бы как ни в чем не бывало и убрался восвояси!
– Ваша очаровательница, вероятно, разыграла перед вами маленькую трагедию, ну а потом, посмеявшись над вами, убыла втихомолку, пока вы очертя от отчаяния голову бежали за докторами.
Посмеявшись, врачи удалились. Вскоре вернулась домой хозяйка, посланная купить снедь на ужин.
– Никак барышня уже ушла? – удивилась она.
– Да, – сказал я, – она ушла домой. Со мной поужинает вместо нее господин Беккерс. Смею просить вас?..
– Очень вам благодарен, – поклонился он. – С удовольствием.
Мы закусили и выпили.
– Интересно, чем все объяснится? – протянул я.
– Вы будете искать ее? – спросил Беккерс.
– Что за вопрос – конечно! Имей я возможность, то завтра же чуть свет отправился бы к ней, а уж предлог измыслил бы. Вот только я не знаю, где она живет.
– Не знаете ее адреса?
– В том-то и беда, что не ведаю вовсе! Да что уж там, коли на то пошло, я не знаю даже, как ее зовут. Познакомились мы месяца три тому назад в омнибусе, два раза виделись в парке. Все мои сведения ограничиваются вот чем – я знаю, что у нее нет родителей, но имеется богатая тетка, стерегущая ее, как аргус. Называю я ее Энни, потому что такое имя ей подходит – я как увидел эту изящную фигурку, так сразу подумал: вот идет Энни… а на деле зовут ее, может быть, Ида, Фрида или Паулина… да мало ли имен.
– Как же вы переписываетесь с ней?
– Я писал ей – правда, очень редко – на адрес «Аннхен Мейер, ящик почтамта 28, до востребования». Недурненький псевдоним, а?
– Аннхен Мейер… ящик 28, – машинально, с расстановкой повторил Беккерс.
– Ну да. Выпьем, господин Беккерс, будемте здоровы! Хоть Аннхен и ненавидит вас непримиримо, сегодня она все-таки уступила вам поле битвы! Победа осталась на вашей стороне.
– Ваше здоровье!
Стаканы зазвенели один о другой. Мы пили и болтали, и было уже очень поздно, когда решено было расходиться по комнатам. В спальне я подошел к открытому окну; свет луны, небывало яркий, серебрил уснувшие деревья, чьи листья время от времени трепетали слегка под слабым дуновением ветра.
И вдруг, среди ночной тишины, мне показалось, что меня кто-то окликнул. Затаив дыхание, я стал прислушиваться… да, меня определенно звал голос Энни.
– Энни! – крикнул я. – Энни!
Ответа не было.
– Энни! – повторил я. – Ты внизу, в парке?
Ни звука. Да и как могла она попасть в парк, к тому же в столь поздний час?
Похоже, я перебрал с выпивкой.
Пройдя в спальню, я бросился на кровать и моментально уснул.
Проспал я тяжелым, крепким сном несколько часов. Потом сон мой стал тревожным, беспокойным. Мне кое-что пригрезилось, что, нужно заметить, случается со мной крайне редко.
Она снова позвала меня.
Пригрезилось мне, что Энни лежит на диване, а над ней склоняется Беккерс. Полным ужаса взглядом встречала она его, подняв крохотные кулачки в порыве защиты, стараясь его отвадить хоть как-то, оттолкнуть… Ее бледные губки – столь милые и желанные – с невероятным усилием разомкнулись, и с них слетел крик ужаса… она звала меня до сих пор…
И я проснулся. Холодный пот выступил у меня на лбу и висках. Я стал вслушиваться – напряженно, настороженно. И снова раздался ее голос, звучал он тихо, но ясно; он звал меня. Я вскочил с кровати и поспешил к окну:
– Энни! Энни!
Нет! Все было тихо; я уж было собирался снова улечься, как вдруг в ночной тишине раздался крик ужаса, совершенно нечеловеческого, смертельного ужаса; раздался – и замер.
Нет, сомнений быть не могло – это был ее голос. Но на этот раз крик донесся ко мне не из сада, а словно из комнат, соседних с моими.
Торопливо я зажег свечу и стал искать под кроватью, за занавесками, в шкафах – везде. Обыскав спальню, я перешел в приемную, но и там ее не было.
А что, если Беккерс… Сама мысль – чистейший абсурд! Однако невозможного нет ничего. Недолго думая, я решительно подошел к дверям и дернул за ручку – проход заперт. Тогда я решительно приналег и влетел за порог соседа под трескучий аккомпанемент. Со свечой в руках я бросился в комнату.
– Что случилось? – спросил Фриц Беккерс.
Лежа на кровати, он спросонья щурился и протирал заспанные глаза. Значит, все мои подозрения и домыслы оказались просто-напросто детскими бреднями!
– Простите мне мою нелепую выходку, – сказал я. – Мне тут кое-что приснилось, и я… в общем… я повел себя нетактично.
Я рассказал ему о своем сне.
– Странно, – заметил он, – представьте себе, что мне снился сейчас совершенно такой же – аналогичный! – сон.
Я взглянул на него. В чертах Беккерса сквозила ни капли не скрываемая насмешка.
– Напрасно издеваетесь надо мной! – проворчал я, покидая его спальню.
На следующее утро я написал Энни длиннейшее письмо. Фриц Беккерс заглянул мне через плечо, войдя в комнату, как раз в то мгновение, как я выводил на конверте «Аннхен Мейер, ящик почтамта 28, до востребования».
– Бог знает, получите ли вы скоро ожидаемый ответ, – бросил он, смеясь.
Ответа на свое первое письмо я не получил. Второе я отправил дня через четыре, а третье – через две недели.
После долгих ожиданий мне пришел-таки отклик, написанный, однако, совершенно незнакомым мне почерком. Письмо было следующего содержания:

«Я не хочу, чтобы у вас было одним письмом более – письмом, написанным моей рукой, – а потому диктую его подруге. Прошу вас немедленно вернуть мне мои письма, а также все имеющиеся у вас от меня сувениры. Почему именно я не желаю ни видеть, ни слышать вас, вы и сами поймете; раз вам ваш отвратительный приятель дороже меня, то нам и делить более нечего!»

Подписи не было; вместо нее в конверте было три моих нераспечатанных послания. Я написал ей еще раз, но и это письмо получил спустя несколько дней в первозданном виде. Ввиду такого упрямства – или, вернее, настойчивого желания поставить крест на наших отношениях – я собрал все ее письма, сложил их вместе с разными имевшимися у меня от нее пустяками в большую коробку и послал ее на почту до востребования на имя Аннхен Мейер.
– Вы все вернули? – как бы между прочим спросил Беккерс, сидя у меня вечером того же дня.
– Да, все.
– Прямо-таки ничего не оставили у себя?
– Нет. Решительно ничего. А что?
– Нет так нет. Если хотите знать мое мнение… – он зевнул, – правильно сделали, что выбросили за борт весь этот ненужный балласт. Лучше так, – рассудил он, – чем скрести душу о наждак того, что уже не вернешь.

Прошли месяцы. В один прекрасный день Беккерс объявил, что выселяется.
– Вы покидаете Берлин? – уточнил я.
– Да, – ответил он. – Еду к тетке на остров Узнам. Славное местечко, как по мне.
– И когда собираетесь?
– По-хорошему мне следовало бы уже давно уехать. Но ввиду того, что послезавтра один из моих старых друзей справляет юбилей, придется пробыть два лишних дня здесь. Он взял с меня слово, что я буду присутствовать на его торжестве. К слову, вы бы оказали мне большую услугу, если бы согласились пойти со мной.
– В смысле, вы зовете меня к вашему приятелю?
– Ну да. Вы не пожалеете – юбилей этот несколько иной, нежели вы, быть может, думаете. Как ни крути, а семь месяцев мы прожили бок о бок мирно, не ссорясь, неужели у вас хватит жестокости отказать мне в этой просьбе?
– Ладно, я составлю вам компанию, – сказал я со вздохом.
Ровно в восемь вечера Беккерс зашел за мной.
– Сейчас-сейчас! – заторопился я.
– Я пойду найму извозчика да подожду вас внизу, у подъезда. Ах, кстати, еще одна маленькая просьба – будьте любезны надеть черный костюм, черный галстук и перчатки в тон! Как видите, – он развел руки, – я и сам весь в черном.
– Этого только недоставало, – проворчал я. – Хорошенький у вас там юбилей, нечего сказать!..
Когда я спустился вниз, Беккерс уже ждал меня, сидя на пролетке. Я занял место с ним рядом, и мы покатили по улицам Берлина; по каким именно – не сумею сказать, так как я, по правде, не обращал на это ни малейшего внимания. После путешествия, длившегося ровно три четверти часа, мы остановились. Беккерс рассчитался с возницей и провел меня за массивные кованые ворота. Мы попали в длинный двор, окруженный высокой стеной. Мой спутник толкнул низенькую дверцу, и мы очутились перед маленьким домом, тесно прилегавшим к самой стене. Позади тянулся громадный запущенный сад. Надо же, и еще один частный полупарк в Берлине? Похоже, всех тайн этого города не разведать вовек.
Я не успел толком осмотреться – Беккерс стоял уже на верхней площадке лестницы, и я должен был поспешить за ним. Нам отворили дверь; прямо из темных сеней мы попали в маленькую, скромно обставленную комнату. Посредине стоял стол, накрытый скатертью свежего вида; на нем красовалась большая фарфоровая пиала для пунша. По обе стороны от этой емкости высились два массивных серебряных канделябра, по пять свечей на каждый, такие же стояли на комоде, превращенном этим вечером в буфет с большими блюдами для бутербродов.
Со стен глядели на меня несколько древних олеографий, поблекших и выцветших от времени, таких выцветших, что даже внимательный наблюдатель не смог бы разобрать их сюжет. Поразили же меня не они, а бесчисленное множество венков, перевитых широкими лентами из дорогого шелка. Юбиляр-то, вероятно, либо певец, либо артист, подумал я, да и артист явно незаурядный: такую уйму венков, сдавалось мне, не получала ни одна из звезд парусинового неба. Вся стена, от пола до потолка, была ими увешана. Многие из них увяли и поблекли, но некоторые отличались новизной, будучи полученными, очевидно, на этот теперешний юбилей.
Беккерс взялся представить меня.
– Я привел с собой друга, – сказал он. – Господин Лауренц, его супруга и семейство.
– Рад! Очень рад, господин Беккерс! – проговорил юбиляр и потряс мне руку. – Это большая честь для нас!
Много перевидал я на своем веку знаменитостей, вышедших в тираж, но настолько любопытный экземпляр мне еще ни разу не встречался. Представьте себе, юбиляр был необыкновенно низкого роста, лет с виду семидесяти пяти; его руки нимало не указывали на артистичность натуры – грубые, заскорузлые, точно солдатские подметки. На такие-то клешни никакой предпраздничный маникюр не произведет должного действия! Старое, все в морщинах, лицо его напоминало собой гнилую картофелину, провалявшуюся месяца три на солнцепеке. Огромные уши топорщились, словно крылья летучей мыши, да беззубый рот едва покрывала прореженная щетка седых усов, принявшая от нюхательного табака какой-то неопределенно-бурый оттенок. Жиденькие пряди волос такого же неназываемого цвета были гладко припомажены к черепу, походившему на натертый мастикой мяч.
Супруга юбиляра была немногим моложе виновника торжества. Налив нам крюшон, она поставила перед нами целую гору бутербродов, которые, в силу своего аппетитного, соблазнительного вида, отчасти примирили меня с ней. На хозяйке дома красовалось черно-шелковое платье, ожерелье из непроглядного мориона и браслеты из него же.
Остальные гости, человек пять-шесть мужчин, были также во всем черном. Один из них был еще меньше и еще старше самого юбиляра, остальным я на глаз дал от сорока до пятидесяти лет.
– Ваши родственники? – спросил я господина Лауренца.
– Нет. Вот только тот, одноглазый, мой сын, остальные же – мои служащие.
Служащие? Значит, мое предположение, что господин Лауренц – артист, никак не оправдалось. Но откуда в таком случае у него эта галерея венков? Я стал рассматривать надписи на лентах. На одной, национальных цветов, было вытиснено: «Нашему храброму полковнику – от верных стрелков».
Значит, он – отставной военный! Но на другой ленте я прочел: «От парламентеров – своему собрату». Значит, и политику он не забывает! «Величайшему в мире Лоэнгрину» – так он все-таки певец? «Незабвенному товарищу – от берлинской прессы». Что?! Ко всему еще и писатель? «Красе германской культуры»… нет, этот Лауренц и впрямь личность не из обычных; я начинал стыдиться, что до сего времени ничего не знал о таком выдающемся во всех отношениях человеке. На ярко-красной ленте я прочел надпись: «Певцу свободы от рабочих», а на зеленой: «Моему верному другу и сотруднику – от Штейера, придворного духовника». Это был не только удивительно разносторонний, но и всеми чтимый человек. В самой середине красовалась широченная лента с краткой, но выразительной надписью: «Величайшему сыну Германии».
– Простите, господин Лауренц, – почтительно заговорил я. – Ужасно огорчен тем, что до сего времени не имел чести о вас слышать. Будьте любезны сказать мне…
– Ну-ну, – добродушно похлопал он меня по плечу.
– Какой юбилей изволите вы сегодня справлять?
– Стотысячный! – ответил Лауренц.
– Стотысячный? – переспросил я.
– Стотысячный! – повторил пылко Лауренц, брызнув слюной мне под ноги.
– Стотысячный! – гнусавым голосом произнес его одноглазый сын. – Стотысячный!
– Стотысячный! – повторила госпожа Лауренц. – Могу я налить вам еще стакан вина?
– Стотысячный! – сказал Лауренц еще раз. – Не правда ли, кругленькая цифра?
– Весьма кругленькая, – согласился я.
– В самом деле знаменательное число! – сказал Фриц Беккерс. Он встал и поднял свой стакан. – Сто тысяч, ну разве не прекрасно? Сто тысяч – подумать только!
– Чудесное число! – сказал тот гость, который был еще меньше и старше господина Лауренца. – Совершенно чудесное. Сто тысяч.
– Я вижу, вы понимаете меня, господа, – продолжал Фриц Беккерс, – и поэтому я считаю лишним распространяться по данному поводу. Я ограничусь только этими словами: сто тысяч. А вам, милый юбиляр, я желаю еще столько же!
– Еще сто тысяч! – воскликнули жена господина Лауренца.
Его сын, служащие и все остальные подняли бокалы в честь юбиляра. Меня озарило: Лауренц накопил первые сто тысяч марок или талеров – может, и вовсе где-то выиграл или унаследовал – и по этому поводу угощал здесь всех вином.
Я тоже взял бокал и произнес:
– Позвольте и мне всем сердцем присоединиться к пожеланию господина Беккерса. Еще сто тысяч. Ваше здоровье! Non olet!
– Что он сказал? – обратился юбиляр к Беккерсу.
– Non olet. В приблизительном переводе – «не пахнут», – пояснил ему последний.
– Не пахнут? – смеясь, переспросил господин Лауренц. – Ну, голубчик, этого сказать, положим, нельзя. Бывают случаи, что приходится прямо-таки зажимать нос. Верьте моему опыту.
Каким образом нажил этот старый скряга свою сотню тысяч, если с таким открытым цинизмом говорил о них!..
В это время Беккерс встал, чтобы достать с комода положенный было им туда куль.
– Позвольте мне, господин Лауренц, вручить вам этот маленький знак внимания, который да послужит вам постоянным напоминанием о наших дружеских отношениях, а также и о сегодняшнем вашем славном юбилее.
«Сувенир» этот представлял собой хорошо препарированный, отполированный до матового состояния череп, роскошно оправленный в серебро. Теменная часть была отъята, а затем снова прилажена, отчего получилась правильная кружка с крышкой на шарнирах.
– Дайте-ка мне разливательную ложку, – сказал Беккерс и, получив ее, наполнил эту мрачную кружку до краев крюшоном.
Отпив несколько глотков, он передал ее юбиляру, тот последовал его примеру, а затем вручил ее своему соседу, и пошла чаша вкруговую.
– Знаешь, старуха, – обратился юбиляр к супруге, – ведь эта кружка очень удобна для того, чтобы напиться уже за завтраком!
Фриц Беккер взглянул на часы.
– Четверть одиннадцатого! – объявил он. – Надо торопиться, или на поезд опоздаю.
– Милый друг и покровитель, – взмолился юбиляр, – останьтесь хоть немного еще, ну хоть на четверть часика! Прошу вас!
Надо же, Фриц Беккерс был «покровителем» этой знаменитой личности? Нет, это было для меня совсем уж неразрешимой загадкой.
– Никак не могу, – решительно произнес «покровитель» и, пожав мне руку, добавил с легким поклоном: – До свидания!
– Я тоже ухожу.
– Меня провожать не имеет смысла, так как мне нужно на Штеттинский вокзал, а это огромный крюк для вас. Мне придется прямо-таки бегом добежать до стоянки извозчиков; впрочем, если угодно, пришлю вам экипаж. Прощайте! Нужно поспешать, если я не хочу проворонить поезда.
Все высыпали в переднюю провожать Беккерса, а я остался один, допивать стакан. Вернувшись из передней, виновник торжества снова наполнил его вином.
– Знаете ли, – заговорил он, – если вам когда-либо что понадобится, вспомните обо мне. Я вам услужу, останетесь довольны – спросите господина Беккерса. У меня весь товар – первой свежести!
Значит, он коммерсант! Наконец-то я добился толку.
– Непременно, непременно. При случае не премину явиться к вам, пока же у меня не истощились запасы.
– Вот как?.. Кто же ваш поставщик? – встрепенулся юбиляр.
Что мог я ему ответить, если даже не знал, чем торгует старик?
– Уортгейм, – бросил я наугад.
– Ох уж эти торговые дома! – воскликнул он. – Они-то и разоряют мелких торговцев! Хоть и Уортгейм, а все-таки вас, вероятно, надувают, а потому, прошу вас, возьмите хоть раз у меня, на пробу! Ну что такое Уортгейм! Что у него – дохлая рыба! Завал!..
Ага, догадался я, значит, он – рыботорговец! Наконец-то! Я чуть было не сделал заказ, но вовремя спохватился, вспомнив, что до «первого числа» более недели.
– Пока что у меня еще имеются запасы, в будущем же месяце попрошу вас кое-что прислать мне. Дайте мне, пожалуйста, ваш прейскурант.
– Прейскурант? – удивленно переспросил старик. – Прейскурант! Да разве у вашего Уортгейма есть… прейскурант?!
– А то как же! Дешево и сердито! Низкие цены и свежий товар! То есть не только свежий, но, можно сказать, у него все получаешь живьем!
В это время до меня донесся стук подъезжающей извозчичьей пролетки. Прибегнув к сумятице, вызванной моими словами, я схватил пальто и шляпу и был таков. Вскочив в коляску, я торопливо приказал кучеру везти меня в ближайшее кафе.
Инстинктивно оглянувшись, я увидел у подъезда, рядом с дверями, маленькую белую фарфоровую дощечку, на которой, слегка прищуриваясь, разобрал-таки надпись:

Яков Лауренц,
могильщик

…Ну конечно же! Все сходится – ничего себе! Юбиляр наш – делец похоронных дел!

Через несколько месяцев после отъезда Беккерса из меблированных комнат выехал и я. Укладывал я свои вещи в ящики при помощи хозяйки; заколачивая ящик с картинами, я сломал ручку молотка.
– Ах, черт! – воскликнул я.
– Ничего! У меня найдется еще один молоток, – сказала хозяйка, которая только что тщательно сложила мои костюмы. – Погодите, я принесу его.
– Не беспокойтесь, я сам сбегаю за ним. Где он у вас?
– В ящике кухонного стола. Покопайтесь там… в глубине.
Я отправился на кухню. Ящик был битком набит разными нужными и ненужными предметами. Были тут и всевозможные инструменты, и гвозди, и пуговицы, и веревочки, дверные ручки, ключи. Вдруг совершенно неожиданно я вытащил голубую ленточку, на которой болтался небольшой и простенький золотой медальончик.
Не видел ли я его у Энни? Да, несомненно; в нем даже была знакомая мне, бледная и выцветшая фотографическая карточка ее матери. С портретом этим Энни не расставалась ни на минуту, храня эту дорогую память об умершей родительнице как реликвию у себя на груди.
– Я желала бы, чтобы с ним меня и похоронили, – сказала она однажды, показывая мне медальон.
– Откуда у вас эта вещь? – спросил я хозяйку, указывая на находку.
– Я нашла ее намедни, убирая и приводя в порядок комнату господина Беккерса. Она лежала в темном углу той задней маленькой комнаты. Я хотела медальон этот ему сберечь – вдруг он когда-нибудь еще придет сюда?
– Я возьму это, – сказал я твердо.
В моем бумажнике медальон хранился несколько лет. Впоследствии я подарил его Музею естествознания в районе Митте – всего лишь неделю тому назад.
Дело было так: сидел я как-то в кафе «Монополь», просматривая лежащую передо мной гору газет; в это время в кафе бомбой влетел корреспондент «Биржевого вестника» – маленький Берман.
– Кофе по-венски, господин доктор? – спросил официант.
– Кофе по-венски!
Заняв место за ближайшим столиком, Берман платком стал протирать затуманенные стекла своего пенсне.
– А-а-а, – протянул он, заметив меня. – Мое почтение! – И, обернувшись к несшему ему кофе слуге, присовокупил: – И на тот столик снесите кофе!
Он подсел ко мне, и официант поставил перед нами по дымящейся чашке.
– Вы, венцы, ужасные люди! Ну скажите сами, можно ли пить подобную гадость?
– Вы находите, что это гадость? – удивился он. – А впрочем, я бесконечно счастлив, что встретился с вами, так как не отстану от вас, пока не упрошу оказать мне услугу!
– Гм! – замялся я. – Должен предупредить вас, что сегодня я не свободен.
– Но вы должны выручить меня! Безусловно, должны! Поймите, что, кроме вас, здесь, как назло, ни одной знакомой души, а мне сейчас же необходимо бежать дальше!
– В чем же дело?
– Мне нужно присутствовать на первом представлении новой пьесы в немецком театре, а тут, в последнюю минуту, я вспомнил, что на сегодняшний вечер у меня еще одно весьма важное дело.
– А именно?
– В музее при Академии наук профессор Келлер читает сегодня лекцию на тему новых экземпляров, недавно приобретенных музеем в Египте. Весь цвет научного сообщества там соберется – лекция обещает быть интересной.
– Могу себе представить.
– Вот видите! Так доставьте же мне удовольствие – поезжайте туда вместо меня. Тем самым вы меня безмерно обяжете…
– Охотно верю, жаль только, что меня подобное ничуть не интересует.
– Помилуйте, да это самое животрепещущее событие дня! Будут демонстрировать новейшие приобретения музея. Я в отчаянии от того, что не могу присутствовать лично.
– В таком случае не хотите ли вы направиться в музей? А я, так и быть, посещу за вас немецкий театр.
– Невозможно! К сожалению, абсолютно невозможно! Я обещал кузине взять ее с собой на представление…
– Ну вот, опять не слава богу!
– Так сделайте же мне это одолжение! Вы не раскаетесь. Выручите меня из беды.
– Официант, получите за кофе! – крикнул он, выбросив на стол несколько медяков. – Вот вам входные билеты. Два! Можете еще кому-нибудь доставить удовольствие, взяв с собою!
– Удовольствие, нечего сказать! Да я…
– Да-да! Кстати, не забудьте только отчет о сегодняшней лекции опустить ко мне в почтовый ящик. Надо, чтобы в редакцию он был доставлен как можно раньше! Сердечное спасибо! Всегда готов служить вам, чем сумею! Покорнейший ваш слуга! Честь имею…
И вот его и след простыл.
Передо мной на столе лежали билеты. Ах ты господи, а ехать-то все-таки надо было – Берман неоднократно оказывал мне всевозможные услуги. Ужасный человек!
Покорившись своей участи, я даже не сделал попытки кому-либо навязать билеты, заведомо зная, что это мне никоим образом не удастся. Из чувства самосохранения, что ли, я отправился в музей тогда, когда добрых две трети лекции были уже прочитаны. Подсев к филологу из «Северного вестника», я попросил его поставить меня в курс вопроса.
От него я узнал, что господа советники коммерции Брокмюллер и Лилиенталь музею уготовили поистине царский подарок – редчайшие археологические находки. Предметы эти были найдены в пирамидах близ холмов Тогбао и торгового городка Кумо и приобретены за баснословную цифру. Пирамиды, полуразрушенные памятники истории, были открыты молодым естествоиспытателем на расстоянии нескольких сотен километров к югу от Бухайра Тшад, во владениях Рабиха аз-Зубайра, у которого молодой ученый несколько лет находился в плену.
22 апреля 1900 года тиран Рабих пал в бою с французами под командованием Лами, и один из индийских стрелков отнес в качестве трофея голову рабовладельца во французский лагерь. Тогда сын убитого Фадлаллах вывез молодого германца в Бергаму, в царство Борну, где воинственная его сестра, амазонка Гана, вдова Гайяты, силой женила ученого на себе. Бедный немец освободился от неволи 23 августа 1900 года, в пять утра, когда англичане захватили зону Гуджи и оттуда, направляемые Данджвиллом, пошли боем на последних выживших сторонников и родственников Рабиха. Они застали их врасплох и перебили всех до единого; очутившись наконец свободным человеком, молодой ученый направился в орден Сенусийя. Тамошние фанатики-магометане, под чьи знамена со всех сторон уходили франкофобы-туареги, придерживались антифранцузской политики, а вот немца приняли вполне сносно. С их протекции ему удалось сохранить археологические находки и вывезти через Северный Камерун на материк, а оттуда уже в Германию.
Молодой ученый, к величайшему своему сожалению, не мог присутствовать на лекции ввиду того, что вскоре по прибытии в Европу вновь отбыл в Центральную Африку. Его недостача, к счастью, немного смягчалась визитом обоих господ советников коммерции, сидевших в первом ряду бок о бок и от восторга буквально не чувствовавших под собою ног, ведь им одним приписывали честь этого недюжинного вклада в сокровищницу музея, способного пролить немалый свет на древнеегипетскую культуру.
– А теперь, – закончил свое повествование профессор Келлер, – попрошу вас пройти вперед, чтобы лично, воочию, убедиться в правдивости моих слов; могу с уверенностью сказать, что мы в настоящее время являемся обладателями драгоценного сокровища. – Отдернув занавес, скрывающий все эти сокровища, он присовокупил: – Всем, конечно, известно, что в Древнем Египте почитали священным животным кошку, а также крокодила, чибиса, ястреба-перепелятника и всех животных, посвященных богу Птаху, отмеченных его меткой. В силу этого их бальзамировали так же, как фараонов, верховных жрецов и выдающихся сановников; во всех пирамидах и мастабах мы поэтому находим кошачьи мумии. Наша особенно богатая и разнообразная коллекция кошачьих мумий указывает на то, что египетские колонисты озера Чад были родом из почитающего богиню-кошку Баст города Бубастис. У нас в распоряжении двести шестьдесят восемь этих экземпляров – реликвий седой старины.
С этими словами профессор с гордостью указал на длинные ряды бальзамированных кошек, напоминавшие собой армию мумифицированных грудных младенцев, завернутых в пеленки.
– А вот здесь, – продолжал он, – вы видите тридцать четыре человеческие мумии. Это – редчайшие экземпляры; несомненно, нам позавидует теперь не один музей! Особо отмечу, что эти мумии отличаются от мемфисских своим желтоватым оттенком и матовым блеском, тогда как мемфисские черны, сухи и ломки. А теперь позвольте познакомить вас с венцом нашего замечательного приобретения: пред вами подлинная тофарская мумия! В целом мире всего-навсего три таких экземпляра. Один из них подарен в 1834 году лордом Гэфторном Саут-Кенсингтонскому музею в Лондоне, другой – по всей вероятности, супруга фараона Меренра I из шестой династии, – представляет собой собственность Гарвардского университета. Миллиардер Гульд подарил ее университету, приобретя реликвию за цену в восемьдесят тысяч долларов у хедива Тауфика. Третьим же экземпляром владеем мы, все благодаря просвещенной щедрости господ советников коммерции Брокмюллера и не менее уважаемого Лилиленталя!
Оба упомянутых господина прямо-таки засияли от восторга.
– Тофарская мумия, – продолжал профессор, – это одновременно и археологическая редкость, и памятник странному и страшному обычаю. В Индии, как известно, высочайшим доказательством супружеской верности считалось, если вдова умершего, желая объединить свой дух с духом умершего мужа, восходила на его погребальный костер, совершая тем самым акт самосожжения. В Египте же женщина, желающая последовать за ушедшим из жизни избранником, удалялась в склеп, к его гробу, где ее бальзамировали заживо. Если же вы вспомните, что бальзамировались только тела фараонов и представителей высшей знати, если примете во внимание, что это мучительное доказательство верности и преданности вплоть до гроба было добровольным и очень немногие женщины могли решиться на это… тогда вы, конечно, поймете, как редки подобные экземпляры. Решусь сказать уверенно, что во всей истории Египта едва ли удастся насчитать с полдюжины случаев, когда египтянка добровольно сходила вослед за мужем в гроб. По словам египетских поэтов, такая верная жена отправлялась в сопровождении большой свиты в подземелье, где отдавалась в руки страшным людям, занимавшимся бальзамированием. Последние проделывали тогда с нею те же манипуляции, что и с трупами, с той лишь разницей, что в данном случае сводилось все к тому, чтобы как можно дольше хранить в теле бальзамируемой жизнь. Мумификация заживо – процесс, сопряженный с нечеловеческой мукой, за которую женщина имела очень незначительное утешение: ее труп не высыхал, оставался свежим, как живой, не переменяя даже цвета кожи. Будьте любезны убедиться – эта красавица выглядит так, словно только что уснула. – С этими словами профессор снял со стола большой кусок шелковой ткани.
Изумленные зрители тут же заахали на все лады – на мраморном столе возлежала молодая женщина, до груди обернутая узкими полосками полотна. Свободными оставались руки, плечи и голова. Черные завитки обрамляли лоб. Нежные ноготки маленьких рук были окрашены краской-генной, на третьем пальце поблескивало скромное колечко.
Чтобы лучше рассмотреть демонстрируемое, я вместе с прочими посетителями подошел к телу поближе.
Милосердный Боже, да ведь это была Энни!
Я громко вскрикнул, но крик мой был заглушен говором толпы. Не имея сил хоть бы и слово произнести, я широко открытыми глазами, в холодном ужасе, неотрывно глядел на покойницу.
– Эта тофарская невеста, – словно сквозь сон слышался мне голос профессора, – не феллахская девушка. Черты ее лица указывают на принадлежность к индогерманской расе, мне думается, она была гречанкой. Факт этот вдвойне любопытен тем, что перед нами останки представительницы не только египетской, но и древнегреческой культуры!..
Кровь стучала у меня в висках; чтобы не упасть, я схватился за спинку кресла. В это мгновение на мое плечо опустилась чья-то рука. Я оглянулся… увидел чье-то тщательно выбритое лицо… и все-таки… ведь это был… милосердный Бог… Фриц Беккерс!
Взяв меня под руку, он вывел меня из окружавшей нас толпы. Я как-то апатично, без своей воли, последовал за ним.
– Я обличу вас! – прошипел я, не помня себя.
– Вы этого не сделаете, так как это не принесло бы вам ни малейшей пользы! Вы бы только себе наделали неприятностей. Я – никто, абсолютно никто. Пропустите сквозь сито весь мир, и даже тогда, думается мне, вам не удалось бы найти Фрица Беккерса… ведь, кажется, так меня звали, когда жил я на Винтерфелдской улице? – Он рассмеялся, причем лицо его приняло крайне отталкивающее выражение.
Не будучи в силах смотреть на него, я молча отвернулся.
– А впрочем, – шепнул он мне, – разве так не лучше? Вы ведь поэт, рассудите-ка сами… разве маленькая подружка ваша не милее вам такой, застывшей в вечной красоте, нежели если бы на одном из берлинских кладбищ ее пожирали сейчас черви?
– Вы дьявол, – простонал я, – сущий подлый дьявол!
До меня долетели звуки легких быстрых шагов – подняв голову, я увидел, как исчез за одной из боковых дверей тот, кого я знал Фрицем Беккерсом.
Закончившему свою лекцию профессору рукоплескали. Его поздравляли; он сам и господа советники коммерции многим пожимали руки. Толпа направилась к выходу. Никем не замеченный, я подошел к усопшей. Вынув из бумажника медальон с портретом ее мамы, я спрятал его там, у нее на молодой груди, под полоски холста… и потом, склонившись над нею, я губами припал к ее холодному лбу.
– Прощай, милая маленькая приятельница, – прошептал я.

Капри 
Июль 1903 

Гротески
Grotesken
1910

Мои похороны

За три дня до своей смерти я отправил открытку «Красным Самокатчикам». Хотелось бы мне, чтобы история эта имела место в Берлине! «Берлин» просто даже звучит изысканно. В Берлине говорят «элеватор» вместо банального «лифт», и все там «джентльмены», вовсе не «господа». И когда у них возникает некая надобность, они всегда отправляют депешу в «Кооператив мальчиков-посыльных».
Итак, сейчас вы поймете, почему история моя произошла отнюдь не в Берлине. Я написал «Красным Самокатчикам», потому что они показались мне славными ребятами – «Мальчики-посыльные» мою открытку просто выбросили бы. Написал я следующее:

«Через три дня по получении этого письма прошу отвезти ящик на кладбище в двенадцать часов дня. При этом необходимо присутствие всех Красных Самокатчиков. Плату и подробные инструкции найдете на ящике».

За этим следовали имя и адрес.
Красные Самокатчики явились пунктуально, и с ними – господин обер-самокатчик (в Берлине его бы звали генеральный директор). Ящик был большой, длинный, из-под яиц, и я на нем намалевал с большим старанием: «Стекло!», «Хрупкое!», «Осторожно!», «Не кантовать!». Разумеется, в этом старом ящике лежал мой труп, но крышка, по моему указанию, не была приколочена: я хотел быть приличным покойником и решил самолично проследить за тем, чтобы все так и было. Первым делом обер-самокатчик взял деньги, положенные на крышке, и пересчитал их.
– Сорок пять Красных Самокатчиков, – промолвил он, – на два часа – да, тут хватит! – Он сунул деньги в карман и прочитал мои инструкции. – Увы, – произнес он, – мы за такое не возьмемся. Это не наше дело.
Как можно более глухим и мертвым голосом я тогда сказал из ящика:
– Красные Самокатчики устраивают все!
Герр обер-самокатчик не догадался, кто говорит, и почесал себе нос.
– Ладно, – проговорил он, – ладно уж!
Совесть зазрила его, ведь во всех рекламах его конторы красным по белому писалось: «Красные Самокатчики устраивают все».
Один из мальчишек хотел приколотить крышку гвоздями, но главный остановил его.
– Прочь! – вскричал он, тыкая в записку. – Здесь определенно сказано: «Крышки не прибивать»!
Он мне положительно нравился, этот малый; взяв на себя поручение, он ни на йоту не отступал от моей инструкции, которую он снова внимательно перечитал.
– Теперь мы прочтем краткую молитву, – объявил он. – Кто из вас знает краткую молитву?
Но ни один из Красных Самокатчиков не знал краткой молитвы.
– Может, кто-нибудь знает длинную?
Но и длинной молитвы никто из них толком не знал.
– Красные Самокатчики устраивают все! – буркнул я из своего ящика.
Обер-самокатчик оглянулся.
– Ну разумеется, – поспешно проговорил он. – Недурно было бы, если бы Красные Самокатчики умели молиться! – Он обратился к самому маленькому: – Фриц, ты, наверное, знаешь молитву!
– Знать-то я знаю, – замялся малыш, – да только с пятого на десятое…
– Это не важно, – прервал его начальник. – Хорошо ли молишься, плохо, не важно, главное – молиться! Ну, говори молитву, а все будут за тобой повторять!
Фриц молился, а прочие горланили за ним вслед, что было мочи:
– Господь будь нам гость, Иисусе, и нас благослови, яко в твоем вкусе.
– Аминь! – торжественно подытожил обер-самокатчик. – Замечательная вышла у нас молитва, заметьте ее себе, ребята, для будущего случая!
Затем, в точности следуя моим инструкциям, он стал командовать. Ящик погрузили на трехколесный грузовой самокат, которым управлял самый дюжий из парней; на ящик посадили Фрица – придерживать крышку. Красные Самокатчики оседлали свои самокаты и во весь опор помчались по улицам. Публика восторгалась бойкой процессией Красных Самокатчиков; а я решил в своем ящике, что куда приятней вот этак лететь на кладбище, чем медленно тащиться в черной траурной колеснице с унылыми плакальщиками!
Через двадцать минут мы уже были у цели. Все поставили самокаты у решетчатых ворот, четверо сильнейших осторожно подняли ящик. Герр обер-самокатчик проверил мою инструкцию и распорядился:
– Вторая поперечная аллея, восьмой боковой проход, влево от главной дороги. Могила номер 48678!
Туда они и отнесли торжественной процессией старый ящик, где лежал мой труп.
Могила была уже вырыта, два больших заступа торчали в песке. Несколько Красных Самокатчиков осторожно спустились в яму и поставили туда ящик. Потом они обступили яму широким кругом.
– Каждый должен закурить папиросу! – распорядился обер-самокатчик.
У большинства парней были папиросы, прочим оные достались из портсигара шефа.
– Я не умею курить! – заявил маленький Фриц. – Меня от дыма тош…
Но я перебил его:
– Красные Самокатчики умеют все!..
Обер возмущенно оглядел свою красную команду.
– Кто тут говорит? – вскричал он. – Запрещаю бесполезные прения! Разумеется, наши парни все умеют! А ну кури, Фриц! Красный Самокатчик так же должен уметь курить, как и молиться!
Фриц зажег свою папиросу, прочие последовали его примеру.
– Так! – промолвил обер-самокатчик и опять заглянул в записку. – Теперь начинается торжество похорон. Мы споем – на мотив из «Финстервальдских певцов» – такие слова:

Самокатчики Красные все порешают,
Для того и живут, для того умирают!

Все пели так, что и гнус бы заплакал, и я им подпевал из ящика.
– Теперь надгробная речь, – проговорил обер и начал: – Ныне нам перепали честь и великое удовольствие впервые, в силу профессии, проводить ближнего к месту вечного упокоения! Хотя о прочих добродетелях усопшего нам мало что известно, но одних его последних распоряжений достаточно, чтобы воздвигнуть ему вечный памятник в сердцах всех Красных Самокатчиков: по три марки сорок пять пфеннигов в час. По сей причине да соединимся дружно в возгласе: нашему благодетелю, блаженно усопшему, – троекратное «ура»!
И Красные Самокатчики взревели: «Ура, ура, ура!»
– Отлично! – проговорил обер, в то время как я благодарно рукоплескал в своем ящике. – Напоследок мы споем любимую песню в бозе почившего: ра-а-а-а-а-а-дуйся, ра-а-а-а-дуйся, дщерь Сиона; лику-у-у-уй, лику-у-у-уй, Иерусалиме!..
Поблизости раздалась другая песнь – на третьей поперечной аллее, восьмой боковой проход, влево от главной дорожки, тоже шли похороны в секции 18679, с левой стороны, наискосок от меня. Хоронили советника фон Эренгафга при страшном скоплении народа: офицеры, судьи, асессоры и тому подобные важные птицы. Но то было погребение в старом стиле – без Красных Самокатчиков.
Герр обер-самокатчик учтиво выждал, пока те кончили, и опять затянул:
– Споем же любимую песню усопшего: дщерь Сиона, радуйся, ра…
Продолжать он не мог, потому что пастор начал гнусавым голосом читать надгробную речь.
Обер-самокатчик подождал пять минут, десять минут; но пастор не умолкал, и мне стало дурно. «Такие речи сильно ускоряют процесс органического разложения», – сказал я себе. Должно быть, обер-самокатчик разделял мой взгляд, потому что он посмотрел на часы. Пастор все говорил и говорил.
Наконец это надоело оберу, ведь ему было заплачено только за два часа! Он отдал лихую отмашку, и во все сорок пять глоток Красных Самокатчиков разом взревели:
– Ра-а-а-а-дуйся, ра-а-адуйся, дщерь Сиона…
Пастор не хотел сдаваться. Но что может самый голосистый проповедник поставить против сорока пяти Красных Самокатчиков? Я удовлетворенно констатировал, что победа – за молодыми. Современные идеи торжествуют, а старый буржуазный мир должен уйти с позором с поля брани: пастор умолк!..
Но духовенство никогда не сознается в поражениях; никогда! Пастор переговорил с некими господами в цилиндрах, а те переговорили с несколькими шуцманами. Шуцманы напялили на голову свои каски и подошли к моей могиле. Они горячо увещевали обер-самокатчика, но тот не сдавался.
– Мы здесь занимаемся нашей профессией, – гордо отвечал он.
– А разрешение у вас есть? – спросил один из шуцманов.
– Конечно! – ответил обер-самокатчик и полез в карман. – Вот! Казенное разрешение на мой кооператив «Красных Самокатчиков».
– Гм… – пробормотал шуцман. – Ну а разрешение на погребение?
– Красные Самокатчики устраивают все! – твердо заявил обер.
– Браво! Браво! – закричал я из своего ящика.
– Здесь никто не смеет кричать «браво»! – воскликнул шуцман.
Он потребовал, чтобы Красные Самокатчики удалились, но обер-самокатчик наотрез отказался: еще не окончена церемония, за которую ему уплачено было по тарифу! Он честный человек, и строжайшее исполнение долга – один из его главных жизненных принципов. Да, этот тип явно намерен был спровоцировать шуцманов. «Какой проницательный гражданин, – думал я, – теперь эта история попадет в прессу и составит ему недурственную рекламу».
Шуцманы орали, но обер орал еще громче. Вскоре на шум сбежались все господа из похоронной процессии советника и стали вмешиваться в спор – все эти судьи, офицеры и асессоры. Последним приперся пастор. Его взору предстали Красные Самокатчики – в своих красных шапках и куртках, с папиросами в зубах.
– Хр-тьфу, – сплюнул он недовольно, после чего напялил очки и прочел на моем ящике: – «Ломкое», «Не кантовать»… Что за цирк вы тут устроили? – строго спросил он.
Страшный ответ получил он от маленького Фрица. Тот не врал, говоря, что от курева его тошнит, и папироса дорого обошлась ему. Он нагнулся, потом откинулся назад, снова быстро наклонился вперед, и несчастье свершилось – аккурат на дивный сюртук господина пастора! Тот окаменел, но когда все бросились вытирать его носовыми платками, он худо-бедно пришел в себя и сурово заявил:
– Это поистине переходит все границы. Я возбуждаю судебное преследование!
– И я возбуждаю судебное преследование! – подхватил господин с двадцатью семью орденами.
– Мы по служебной обязанности возбуждаем судебное преследование! – объявили и шуцманы.
Все становилось для меня слишком красочно. Поняв, что должен прийти на помощь моим попавшим в трудное положение Красным Самокатчикам, я столкнул крышку, встал и вскричал в гневе:
– А я, господа, возбуждаю судебное преследование за неуважение к моим похоронам!
Пастор с изумлением уставился на меня.
– И это… христианское погребение? – пролепетал он.
– Нет, – проговорил я, – это современные похороны с Красными Самокатчиками!
Я сел на ящик, втиснул в глаз монокль и уставился на этих господ. Я был в пиджаке, но так как боялся озябнуть в могиле, то захватил с собой и шубу. И это импонировало им – шуба в разгар лета! Наверное, у их старика советника не было шубы…
– Убирайтесь прочь! – продолжал я. – Эта могила мной оплачена и принадлежит мне! Я законным образом умер и могу хоронить себя, как мне угодно. Ступайте же! Здесь, в этой яме и в этом ящике, я хозяин – и советую вам не нарушать неприкосновенности жилища!
– Да это скандал! – проговорил господин с орденами. – Беспримерный скандал!..
Подошел прокурор.
– Прекратить паясничество! – прошипел он мне. – Арестую вас именем закона! Эй, полиция, прошу исполнить свой долг!
Шуцманы спустились в яму и положили мне на плечи свои широкие лапы. Но я гневно посмотрел на них и сказал:
– Что ж вы, потеряли уважение к святости смерти?..
– Да он не умер! Это мошенничество! – вскричал некий храбрый лейтенант запаса.
– Вот как! – засмеялся я. – А это что? – И я протянул шуцману мое свидетельство о смерти. – Извольте убедиться! А кроме того, – продолжал я, – если вам мало удостоверения районного врача, то… понюхайте же, старый осел!
Господин в орденах выставил нос.
– Фу, дьявол! – вскричал он и подался назад.
– Держитесь в границах приличия, милостивый государь! – остерег я его. – Знойный июльский денек у нас нынче, полдень в разгаре… и раз уж я умер, имею право смердеть!
Но королевский прокурор не успокоился.
– Это меня не касается, – заявил он. – Вижу, здесь учинено грубое бесчинство. И это грубое бесчинство требует кары закона. Прошу шуцманов положить этого господина в его ящик и убрать его отсюда; прочие должны проследовать за мной!
Шуцманы взялись за дело; я оборонялся как мог. Но они были много сильнее меня, ловко сунули меня в ящик и понесли с кладбища к повозке. Все побрели за мной; господа сели в кареты, а Красные Самокатчики вскочили на самокаты. Даже могильщики пошли за нами. Я радовался только тому, что советник, так обеспокоивший меня своим старомодным погребением, теперь остался в полном одиночестве, всеми покинутый. То-то досадовал, наверное, дурень!
Мой ящик поставили на козлы, а сверху сел толстый шуцман. К счастью, я имел шанс поглядывать в щелку. В город мы ехали бодрой рысью и наконец встали у здания суда.
– В сорок первый зал! – скомандовал прокурор.
Шуцманы понесли меня с ящиком, все устремились за нами.
Судья сидел на возвышении среди членов судебной коллегии. Господин прокурор произнес длинную речь: он извинялся, что прервал судебное заседание, но у него спешное, срочное, совершенно неотложное дело. И он рассказал обо всем.
– Бездельник утверждает, что он мертв, – закончил он, – и имеет даже официально оформленное свидетельство о смерти!
Господин судья приказал мне вылезть из ящика.
– Нет ли среди публики врача? – спросил он.
Тотчас же вышли вперед: обыкновенный врач, штабной лекарь и доктор медицины, начальник уездного богоугодного заведения. Они выслушали меня, причем держали платки у самого носа. Приговор их был краток: без сомнения, покойник!
Я торжествовал.
– Я возбуждаю против господина прокурора дело по осквернению трупа! – заявил я.
– Пока что вы здесь присутствуете в роли обвиняемого, – оборвал меня председатель.
– Уже нет, милостивый государь! – ответил я. – Я нахожусь в стадии…
– Уважайте же достоинство суда! – прервал он меня. – Я вас оштрафую за нарушение порядка!
– Позвольте же!.. – кричал я.
– Молчать! – кричал он.
– Нет! – сказал я. – Как пруссак, я имею право свободно высказывать свое мнение словесно, письменно или в наглядной форме!
Он засмеялся:
– Мы здесь не в Пруссии. Кроме того, вы уже не пруссак, а покойник.
– Я уже не пруссак?..
– Нет.
– В таком случае я мертвый пруссак!
– А мертвый пруссак не имеет никаких, даже малейших прав! Это вам должен сказать простой здравый смысл.
Я подумал – он, безусловно, был прав! К великой досаде, пришлось замолчать.
– Вы, нижестоящий здесь, – снова начал он, – обвиняетесь в грубейшем проступке, сопротивлении аресту и неуважении к суду. У вас есть что сказать в свою защиту?
– Я уже мертв, – подавленно захныкал я.
– Это не оправдание! – заявил председатель. – Славно было бы, если бы покойники, и к тому же прусские, могли безнаказанно совершать разные проступки! Напротив, именно покойники обязаны к совершенно мирному нравственному поведению; в известной степени они должны служить живым светлым примером всех гражданских добродетелей. Как трупу пруссака, вам должно быть известно изречение: покой есть первейший долг гражданина! И это прежде всего касается так называемых покойников. Совершенно неслыханное дело, чтобы против этого восставал скончавшийся индивидуум; откровенно должен сказать, что в моей долголетней практике подобные случаи вообще не встречались! Подвергались ли вы судебным наказаниям?
– Да, – сознался я, – двадцать раз. За оскорбление личности, за дуэль, за поклепы и за распространение непристойной литературы… ну и за все проступки, в которых сейчас вы меня обвиняете, безусловно.
– Рецидивист, получается! – подчеркнул он. – И вы все еще, по-видимому, не хотите утихомириться?
– Я всегда был невиновен! – пролепетал я.
– Всегда невиновен!.. – передразнил судья. – Воображаю… А теперь сознаетесь ли вы в содеянных проступках? Или хотите, чтоб я выслушал свидетелей?
Тут меня взорвало.
– Мне решительно все равно, оставьте меня в покое! Я покойник, а вы дурак, и все ваши свидетели – тоже дураки!..
Председатель чуть не задохнулся; но прежде, чем он раскрыл рот, встал прокурор:
– Предлагаю ввиду несомненного расстройства душевного состояния обвиняемого заключить его на шесть недель в уездный дом для умалишенных!
Вперед поспешно вышел директор упомянутого учреждения:
– Уездное богоугодное заведение при существующих обстоятельствах вынуждено отклонить заключение обвиняемого на шестинедельный срок. Я вообще не могу взять на себя ручательства, что он этот срок выдержит!..
Наступила небольшая пауза; один из членов судебной коллегии спросил:
– И что же нам с ним делать?
– Мы подвергнем его денежному взысканию! – сказал судья.
– Это вам не поможет, – заметил я, – я умер, и так же мало располагаю деньгами, как и в жизни. Последнюю свою наличность я израсходовал на достойное меня погребение!
Начальник Красных Самокатчиков отвесил мне поклон.
– В таком случае ввиду его несостоятельности – в тюрьму! – объявил прокурор.
– Но тюремное управление не примет покойника, равно как и богоугодное заведение, – заметил судья.
Он был в полном отчаянии. Я уже праздновал победу, как вдруг вперед вылез велеречивый пастор:
– Позвольте мне, господа, внести скромное предложение. Думаю, лучше всего будет, если мы возьмем труп господина обвиняемого и предадим его христианскому погребению.
– Я не хочу быть погребенным по-христиански! – дико завопил я, но пастор добавил:
– Стало быть, по-христиански и как доброго гражданина. Полагаю, поступив так, мы явим всем здравомыслящим людям милость и достоинство суда в правильном свете. И это станет наказанием для заблудшей, к сожалению, души господина обвиняемого. Кроме того, мы получим, я думаю, гарантию, что покойник, преданный земле таким способом, впредь будет вести себя тихо и мирно и не создаст больше проблем властям предержащим…
– Очень хорошо! Очень хорошо! – кивал господин председатель.
Закивал прокурор, закивали оба члена судебной коллегии – все кивали. Я же кричал, бесновался, в отчаянии обращался к господину обер-самокатчику. Но тот лишь пожимал плечами.
– Мне очень жаль, – сказал он, – нам заплачено только за два часа, и они уже истекли. Красные Самокатчики устраивают все – это наш первейший деловой принцип, – но только и исключительно за плату!
Никто не пожалел меня.
Я сопротивлялся сколько мог, но вскоре был захвачен. Меня уложили в черный гроб и понесли вон. И пастор держал надо мною – бесплатно – отходную молитву. Не знаю, что он там нес: я заткнул себе уши…
Грубая сила победила. Что толку мне от того, что я трижды переворачиваюсь в гробу, когда мимо проходит прокурор или судья?..

Одиннадцать тысяч дев и четыре волхва

Мы решили прокатиться в Кёльн. Почему бы, собственно, не сменить обстановку? Хотя на самом деле всем известно, что если в Дюссельдорфе вы свели тесное знакомство с особой женского пола, но не хотели бы, что бы вас увидели вместе, то лучший выход – отправиться в Кёльн. Для жителя Кёльна в подобной ситуации также открыт приветливый Дюссельдорф. Всего-то сорок минут езды, и вы уже в совершенной безопасности. Конечно, с тем же успехом можно было бы поехать в Крефельд или Эссен, в Дуйсбург или Эльберфельд… или в дюжину других городов вокруг, но, конечно же, никто так не делает. Уж пусть лучше они к нам приезжают, думает каждый.
В этот раз я решил прокатить в Кёльн одну прелесть. Прелесть звали Финхен, и путешествие с ней было тем более очаровательно по трем причинам. Во-первых, она совершенно не хотела ехать одна, а потому мы взяли с собой ее пухлую подружку по имени Берта. Во-вторых, она сама настояла, чтобы мы ехали во втором классе. В – третьих, как объяснила Финхен, она поехала в образовательных целях, поэтому мы перво-наперво посетим собор, затем музей Вальрафа-Рихарца, затем церковь Святого Гереона, затем…
В общем, посети мы и правда все, что она там запланировала, мы бы закончили на следующей неделе к четырем часам пополудни. Но Финхен хотела вернуться до темноты, потому что тогда уже ничего не разглядеть. Как будто мы ехали в Кёльн только за этим.
Итак, отправились мы шестого января и уже к восьми утра были в соборе. Там я повстречал одного приятеля, который принялся обхаживать пышку Берту. Его звали Шмитц – как еще могут звать кёльнца? Петер Шмитц, к счастью, был большой любитель пышек. Он так и просиял от возможности пощекотать что-то большое и мягкое.
Теперь еще надо упомянуть, что было шестое января – стыдно признавать, но в наше нехристианское время люди, не жившие в окрестностях Рейна, едва ли даже догадываются, что шестое января – это праздник трех волхвов. Наблюдательная Финхен сразу отметила, что все как-то необычно. В соборе слишком много людей, а над главным алтарем сияют электрические лампочки, выставленные в виде трех букв: К.М.В.
– Что означают эти буквы? – спросила Финхен. Она ведь не из земель Рейна, но из далекой Калифорнии, где люди не очень-то набожны и куда больше знают о кинематографе и апельсинах, чем о картинах, мощах и святых.
Однако я сказал, что это световая реклама. Возможно, сигарет. «В» относилось к Ватшари, «М» к Муратти, а может быть, и к Маноли. А быть может, и обе компании согласились на одну общую рекламу. А «К», вернее всего, и вовсе опечатка по недосмотру – должна быть «Г», за коей значится сам Йозеф Гарбаты. Мой товарищ хрюкнул, подавляя смех, и одобряюще кивнул: мол, так и есть. Пышке Берте мое объяснение тоже чрезвычайно понравилось. Но милая Финхен не поверила не единому слову и, фыркнув, что в соборе не могут размещать рекламу сигарет, обратилась к церковному служителю в красной мантии. Он подтвердил, что она совершенно права и что архиепископ никогда бы не допустил подобного. Эти буквы относились к трем волхвам: «В», конечно, означало не Ватшари, а Валтасар, «М» относилось к Мельхиору, а никак не к Маноли или Муратти, а «К» – это, разумеется, святой Каспар, а не Гарбаты!
– Ну, – оправдывался я, – беднягу Йозефа часто записывали на слух как «Карпаты», так что ошибку заподозрить немудрено…
Финхен ответила, что я сморозил глупость и лучше мне молчать, если я настолько безграмотен. Она пригласила служителя присоединиться к нам, и тот начал водить нас по собору, не умолкая ни на миг. Финхен с удовольствием отмечала его ученость и проявляла особенный интерес к святым мощам. Но вдруг она оборвала его посередине и сказала, что для первого раза будет достаточно. Должно же что-то остаться для следующего нашего приезда. К нам снова присоединились Петер и Берта. Полагаю, все это время где-нибудь в темном углу Петер наслаждался щекоткой и пощипыванием. Мы встретили обоих у выхода. Мой друг отметил, что Берта очень приятная особа. Кроме того, настоящая католичка и куда милее этой любознательной иностранки.
Когда мы пришли в церковь Святого Гереона, нам уже, слава Всевышнему, никакой служака не попался. Мы спустились в крипту, так как Шмитц заявил, что где-то там должны быть останки одиннадцати тысяч дев. Однако мы не нашли и намека на эти мощи, и Финхен снова пристыдила меня. Зачем я взял с собой такого бесполезного друга, который вообще ничего не знает?! Вдруг она заметила сидящую на скамейке мать-настоятельницу, дождалась, пока та закончила свою молитву, и спросила, где же находятся останки одиннадцати тысяч дев. Благочестивая монахиня оказалась не очень вежливой и достаточно резко ответила, что уж точно не здесь, а в церкви Святой Урсулы. Кроме того, сегодня празднование трех волхвов, а останки дев посещают в день святой Урсулы. В этот день, а точнее, уже ночь они выходят наружу и бродят вокруг церкви. А это собор Святого Гереона, известного генерала фиванского легиона, все солдаты которого приняли мученическую смерть. Их было куда больше одиннадцати тысяч, и молились они истовее, чем Урсула и ее девы. Поэтому она рекомендовала бы Финхен обратить свое внимание на святого Гереона и его легион.
Любознательная девушка поблагодарила мать-настоятельницу за полезный совет.
На очереди был музей Вальрафа-Рихарца. Тут Шмитц с нами расстался, сославшись на одну ну очень важную встречу, но выразил надежду снова увидеть нас к двум часам в «Вечном фонаре». Жулик. Деловая встреча в Кёльне в день празднования трех волхвов! Осмелюсь предположить, что он, как истинный кёльнец, просто-напросто ни разу не был ни в одном музее и не хотел еще больше уронить себя в глазах нашей иностранной гостьи.
Финхен сурово попрощалась с ним, заметив попутно, что, если он желает вернуть ее расположение, ему следует успеть за это время полистать пару книг и за ланчем рассказать хотя бы о девах и волхвах. Все это он пообещал исполнить.
Среди старых рейнских мастеров наконец настал мой звездный час. Довольно просто впечатлить собеседника, если он родом из Калифорнии. Я продемонстрировал все свои знания. Я вспомнил даже то, что давно забыл, хотя не берусь утверждать, что не погрешил с иными фактами. Главное, что мне удалось наконец по-настоящему впечатлить Финхен, когда я рассказал о мастере, написавшем «Святую родню» и «Алтарь Варфоломея», а затем, указав на Штефана Лохнера, глубокомысленно высказался о лиздорвской школе. Гид и тот не смог бы сделать этого выразительнее, разве что правильнее. А когда я с точностью определил, что человек с язвой на ноге – святой Рох, а дама с щипцами – святая Аполлония, восхищению моими познаниями в искусстве уже не было предела.
Я почти бегом проходил один зал за другим, а пышка Берта, коей «Вечный фонарь» был куда интереснее, чем мастер розария, храбро поспешала следом. Но в этом не было необходимости: любознательная красавица из Калифорнии уже не хотела идти дальше. Я думаю, она поддалась атавистическому порыву. Так как она была из Лос-Анджелеса, что означает La Ciudad de la Nuestra Señora de los Angeles, неудивительно, что она испытывала трепетную любовь ко всем Мадоннам. Перед изображением Богоматери с цветком однолетника в руке она простояла добрых полчаса, а от «Марии в саду роз» ее и вовсе невозможно было оторвать.
К счастью, Всевышний опомнился и ниспослал нам снежную бурю. Стало так темно, что было уже невозможно что-нибудь рассмотреть. Увы, и это не помогло. Чтобы оторвать Финхен от ее любимых святых, пришлось проявить настойчивость, поэтому в «Вечном фонаре» мы оказались только к трем часам.
Там уже сидел Шмитц, который занимал себя тем, что заваривал для всех трирский чай. Финхен спросила, есть ли там алкоголь, на что мой друг поспешил ее успокоить, что напиток совершенно безвреден. Только чай, лимон, совсем чуть-чуть вина для пряности. Она сделала глоток и очень быстро вошла во вкус. Не стоит отрицать, что голос у нее стал заметно выше, а Шмитц очень быстро вернул себе ее расположение. Она поинтересовалась, подготовил ли он обещанный отчет. Мой друг утвердительно кивнул, но предложил поесть, прежде чем он начнет выкладывать все свои познания. Он занял свое место рядом с Бертой и принялся ухаживать за ней. В «Вечном фонаре» подавали отменные блюда, а мой друг хорошо понимал, что в приятной компании они и того вкуснее. А этот дьявольский напиток после шестичасового поглощения высокого искусства был тем более кстати. Короче говоря, это был успех.
И все же любознательное создание из города ангелов так и не забыло про свою жажду знаний. Когда подали сыр, Шмитцу пришлось оставить и еду, и питье, и даже милые приставания к Берте и начать-таки свой рассказ:
– Я знаю теперь совершенно точно, – начал он. – Мы, кёльнцы, знамениты прежде всего благодаря нашим святым. У нас их небывало много; но самые известные, безусловно, одиннадцать тысяч дев и четыре волхва.
– Четыре? – воскликнула Финхен. – Их же всего три!
– Четыре! – настойчиво повторил Шмитц. – Наша песенка о волхвах начинается так: «Идут здесь четыре волхва за звездой: Каспар, Мельхиор, Валтасар и Беорн».
Милая Берта пришла к нему на помощь, охотно демонстрируя и свои познания:
– Да, это правда! В «Волшебном роге мальчика» точно так написано. И эти четверо волхвов там представлены довольно неприятной компанией. Они едят и пьют, но почти не платят!
– Три! Три же! – не унималась Финхен. – Праздник трех  волхвов – значит, их трое!
Но мой друг был неумолим.
– Вам, увы, невдомек, – разжевывал он. – К несчастью, вы привержены англиканской церкви, поэтому вам сложно воспринимать правильный христианский католицизм. Но все же в глубине вашей лютеранской души вы должны понимать, что Святая Троица суть одно целое! И если три может быть и одним, так почему же трио не может быть и квартетом?
– Но ведь над алтарем было только три буквы, – мучительно выдохнула Финхен. – Одна «К», одна «М» и одна «В»!
– И что с того? – парировал Шмитц, которому горячий напиток придал храбрости. – Точно так же, как если бы речь шла о сигаретах, одна «М» могла означать и Маноли, и Мурати, так же и «В», говоря о волхвах, может относиться и к Вальтасару, и к Вернарду! Вам стоит попытаться, любезная фройляйн, меньше использовать разум при подходе к таким вопросам, но более доверять чувствам! Пока вы созерцаете образы Мадонны и святые мощи только с эстетической точки зрения и пока ваши эстетические чувства не разделены с религиозными, ваша душа висит безнадежно и безжизненно, как Шмик из Дудевагена!
– Кто-кто? – требовательно спросила Финхен. – Кто это – Шмик из Дудевагена?
Но мой друг Петер уже давно разошелся.
– На этом я не буду заострять внимание, – отрезал он. – Спросите при случае какого-нибудь другого господина из Кёльна! Куда важнее сейчас постичь священную мистику цифр. Просто вникните в формулировку центральной теории, как ее преподносит Фридрих Шлегель в своем «Геркулесе Музагетесе»:

Разве не знаешь ты о подвижности трех
                и о четырех образах?
На самом деле – так желает Бог —
      ты никогда не придешь к единству!

Финхен, совершенно ошарашенная, вперила в него взгляд, но Петер Шмитц только сделал еще один глоток и продолжил:
– А теперь я расскажу вам про наших святых одиннадцать тысяч дев. Несмотря на то что эти прекрасные девушки все были англичанками – это первая английская команда, которую мы приняли у себя в Кёльне, – они являются нашими  святыми. Видит Бог, пробыли они у нас недолго – все одиннадцать тысяч дев истребили, не успели они и ступить на землю Кёльна. Поэтому их останки так священны. Конечно, мы, кёльнцы, и волоска их не тронули, это все дело рук гуннов, которые тогда тоже навестили эти края. Если бы они вдруг пришли снова и повторили с какими-нибудь английскими девами то, что они сделали тогда, мы бы и к этим мощам относились с не меньшим почтением. Было бы куда милее и благообразнее положить рядом с этими девами одиннадцать тысяч юношей. Увы, это лишь благочестивая мечта! Предводительницей одиннадцати тысяч дев была дочь английского короля. Ее звали Урсула. Она была набожна и целомудренна. Вместе со своими подругами Кордулой и Пиносой и еще с десятью тысячами девятьюстами девяносто семью девушками она решила отправиться в Рим. Они сели на корабль и поплыли по морю и вверх по Рейну, высадились в Базеле и уже пешком направились через Альпы в Италию, чтобы в Риме выразить папе свое почтение. Затем предстоял путь домой. Когда одиннадцать тысяч дев прибыли в Кёльн, случилось несчастье – кровожадные похотливые гунны подстерегли их. Святая Кордула хотела спастись и сперва спряталась под палубой, но на следующий день пожалела о своем малодушии. Жажда мученической смерти проснулась в ней. Она выбралась наружу и тоже была растерзана…
Вот, мои дорогие дамы, – продолжал Шмитц, наполняя очередной бокал. – Такая у нас история. Теперь вам уже не обвинить меня в том, что я ничего не знаю о святых своего родного города. Но я должен еще кое-что добавить: на самом деле я не верю в эту историю, точнее, верю только наполовину. То, что одиннадцать тысяч английских дам навещали эти края, безусловно, мы и сегодня каждый день наблюдаем, какую любовь англичане питают к нашему Кёльну. Что касается набожности и целомудрия дочерей Альбиона, в это я тоже скорее верю, ведь все знают, что целомудрие может быть так же заразно, как и похоть. Но то, что каждый истинный кёльнец должен признать чистой выдумкой, так это безжалостное истребление одиннадцати тысяч дев гуннами. Нет, на самом деле дев из Англии никто не убивал, как это показано на картине мастера Генриха в левом крыле собора, они живы и по сей день. И все они служат на благо нашего города в самой важной его индустрии!
– Живы и сегодня? – охнула Финхен. – Чем же они занимаются?
– Так послушайте, – воскликнул Шмитц. – У нас есть старая кёльнская песенка, что воспевает их безусловно анонимное, слабо известное, но все же уважаемое ремесло. – И он завел во весь голос:

В Кёльне на Рейне были когда-то
Святые волхвы.
Дев там найдется на каждого брата,
Там их одиннадцать тыщ.
Каждая в бочке огромной сидит,
Пьет-отливает – в бочке бурлит.
Так производят с давешних времен
Кёльнский отменный о-де-колон!

– Как вам не стыдно! – вскричала милая Финхен. – Как вы смеете…
Но Шмитц не дал ей договорить:
– Подождите немного, фройляйн, и сами увидите, как это точно и правдиво. Секрет изготовления «кёльнской воды» строго охраняется. Но как же, по-вашему, до него никто не добрался и за много сотен лет? Уже по всему миру начали бы производить кёльнскую воду, если бы была возможность! Только ее нет: где же найти для этого еще одиннадцать тысяч дев? Видите ли, некоторые фирмы когда-то давно уже поделили между собой имевшийся в наличии материал. Их хорошо кормят, и им не нужно как-то себя утруждать. Нужно только пить кёльнское пиво, мозельское вино и особенно трирский чай. Будучи англичанками, они делают это охотно. Кроме того, чем больше они пьют, тем больше могут произвести! И чем больше они производят, тем больше они зарабатывают. Это выгодная работа.
– Это неслыханно! – возмущенно закричала Финхен. – Просто отвратительно, что…
– Нет-нет. – Петер Шмитц попытался ее успокоить. – Вовсе нет. Дамам работа очень нравится. И, судя по вашей жажде, любезная фройляйн Финхен, и по тому, какие большие глотки вы делаете, у вас есть все шансы присоединиться к этим святым труженицам. Спрос на кёльнскую воду до того велик, что фирмы едва ли могут предоставить столько, сколько требуется. Например, фирма «Мюленс», что на Глокенгассе, располагает набольшим числом дев, всего насчитывается четыре тысячи семьсот одиннадцать, они даже используют эту цифру в качестве товарного знака, ставят на каждую бутыль своего одеколона! Хайман, что напротив Гюличплац, обладает только шестьюстами девами, но это тщательно отобранные дамы, которые производят особенно качественный продукт с утонченным ароматом. Чтобы добиться такого эффекта, они перед сном, как я слышал, выпивают терпентин. Свыше двух тысяч производительниц кёльнской воды принадлежит Иоганне Марии Фарине, напротив Йуличплац – произносится с мягкой «й», пожалуйста, и немецкой «ю», – в то время как в компании Марии Клементины Мартин, что напротив церкви, которая уже своим названием «Монахиня» напоминает нам о деве Кордуле, около семисот девушек под руководством досточтимой картезианки производят Eau de Cologne Double.
– Это омерзительно! Просто омерзительно! – билась Финхен в исступлении. Ее лицо горело одновременно от гнева и выпитого «чая». – Свинство! Позорная эксплуатация этих одиноких девушек-иностранок! Я доведу это до общественного сведения, и американская пресса вас в клочья порвет. Вы тут же прекратите это свое производство! Мы бойкотируем эту вашу кёльнскую воду: ни одна порядочная американка не взглянет даже на это… это вещество , зная, как  его производят!
– Ради всего святого, – взмолился Шмитц, – не поступайте так с нами.
– Я сделаю даже больше, – не унималась Финхен. – Я свяжусь с английскими дамами и не успокоюсь, пока все одиннадцать тысяч не устроят забастовку!
Она крикнула кельнеру, чтобы он принес ее шубу и шляпу, схватила перчатки и сумку и вылетела вон из ресторана.
Никогда я больше не ездил в Кёльн с любознательными американками. Шмитц верно подметил: религиозного чувства им явно недостает.

Как я побывал в раю

Крысы прогрызли дыру в моем животе. Теперь я лежу и меланхолично насвистываю через эту брешь. Сказать по правде, довольно противное дело. Слепая кишка существует единственно для того, чтобы врачи зарабатывали деньги, а остальным остается только злиться на нее.
С моей проблемы начались еще летом и вскоре стали столь очевидными, что так и до Парижа слухам было недолго дойти. Но я гордо не обращал на слепую кишку внимания и наказывал ее полнейшим презрением. Однако в Париже я совершенно не мог позволить себе позориться, ведь оттуда слухи вполне могли докатиться до Мюнхена. «Горе – не беда», – подумал я: моей вотчиной всегда был и оставался Берлин.
Ну, я тебе устрою, пригрозил червеобразный отросток, но я сделал вид, что ничего не слышу. Этот подлец сделал так, что дал о себе знать и в Берлине, и тогда-то мне стало совсем тяжко. Он причинял мне боль! Со всей возможной основательностью и чертовски сильно у меня болел живот.
– Дорогой червеобразный отросток, – сказал я, – всячески советую тебе вести себя цивильно, иначе тебя вырежут.
Но он не внял моим увещеваниям. Он вел себя ужасно, мой блаженный аппендикс.
Конечно, у меня поднялась температура. 37, 38, 39 – она стремительно росла! 40, 41, 42 – оконные стекла аж запотели от жары. 43, 44, 45 – люди в доме жаловались: не привыкли жить в парилке. 46, 47, 48 – школьники благословили меня, ведь из-за жары им отменили занятия. Затем явился профессор (он же тайный советник, знаменитый человек) и скроил ужасно умное лицо.
– Ну? – спросил я.
– Пришла пора! – сказал он.
Посулами всевозможной прекрасности он подло сманил меня к себе в клинику. Я, разумеется, не хотел, но он расписал мне этот дом как некий рай. Там якобы подавали устриц и икру и в медсестры набирали самых настоящих ангелов. Как будто там источник молодости для души и тела. А операция – боже, это сущие пустяки. Детские забавы, одно удовольствие! И я буду там, в его клинике, так счастлив, как еще не бывал.
Вот так он меня заманил. Вызвал машину, запихнул меня в нее. Я думал, что мой живот лопнет от тряски, но обошлось без этого. Мы приехали; профессор уговорил меня раздеться. Он был так ужасно любезен и сладок, как сахарный мед.
Откуда ни возьмись набежали самые разные люди. Тайный советник, трое докторов и одна док-торица – она хихикала особенно гнусно; две медсестры и фельдшер – его звали Герман, и он был членом боксерского клуба «Апперкот». Восемь здоровых против одного больного – это ли не трусость? Конечно, они были сильнее меня; они схватили меня и положили на длинный стол. Потом мне в руку вложили овечку из ваты.
– Что мне делать с этой овечкой? – спросил я.
– Играй! – усмехнулся профессор. – Здесь же совсем как в раю.
Они натянули на мое лицо маску, как грабители поездов. Из нее на меня дохнуло усыпляющим газом, оставляющим отвратительный привкус. «Неужто в этом величие рая – в ватных барашках и наркозе?» – подумал я.
Я проснулся через несколько часов – ох, и тошнило же меня! Тошнота, так сказать, всю ночь напролет, только блевать было нечем. Мое жалкое положение очень порадовало обеих сестер; они рассказали мне, как чудесно прошла операция. Господа копались у меня в животе три четверти часа, это было одно сплошное удовольствие!
Я лежал в постели, и мне не разрешалось двигаться. Два дня я лишь бранился. Меня мучила страшная жажда, но пить мне не давали. Я был ужасно голоден, но мне ничего не давали есть, по крайней мере, только то, что я совсем не выношу. Жидкая овсянка и всякая дрянь! Райские условия, не иначе. Я ругался целыми днями и гнал вон всех, кто заходил.
Однажды коварный профессор подошел к моей кровати. Его голос не утратил своей медовой сладости.
– Ну, как вы, мой дорогой? – пропел этот мясник, и я оскорбленно отвернулся.
– Мы сменим повязку, – объявил он.
Меня перетянули, будто только что родившую женщину, я едва мог двигаться. Герман, фельдшер-боксер, и медсестры, от которых я не хотел бы получить пощечину из-за их острых коготков, перехватили меня, как младенца, отнесли обратно в операционную, положили на пыточный стол и ослабили повязку.
– Великолепно! Ве-ли-ко-леп-но! Прямо-таки великолепно! – Тайный советник вовсю ликовал. – Ну вы только посмотрите, красота-то какая!
Герман усадил меня, и я посмотрел на свой живот. Там была ужасная дыра; старый белый медведь в зоопарке легко мог засунуть туда лапу.
Мне было очень плохо, но глаза Германа и медсестер сияли от восторга. «Банда садистов!» – подумал я, однако промолчал, чтобы не распалять их еще больше.
– Ах, господин профессор, – сказал я очень скромно, – вы не могли сделать отверстие во мне немного меньше?
– Еще меньше? – прокукарекал он. – Его ж и так, считай, нет! И через эту малютку мы все равно слили из вас целых три литра гноя!
– Так уж и нет? – усомнился я.
– Разумеется! Разве не видите, как хорошо сшит разрез? У вас были камни в желчном пузыре, дорогой мой, полноценные, большие камни в желчном пузыре, они бы доставили вам еще удовольствия! Поэтому я заодно вырезал вам желчный.
Я почувствовал слабость и откинулся назад, в то время как эта банда запихивала кучи тампонов и бинтов в мою дырку. Невероятно, сколько туда влезло: целая семья могла бы нашить из них белья на годы вперед.
– В моем животе больше ничего не осталось? – уточнил я на всякий случай. – Он теперь кажется мне таким пустым.
Профессор утешил меня:
– Ну, самое необходимое мы оставили. Кстати, вы помните прекрасную картину из Пинакотеки Брера? Полотно кисти неизвестного мастера. Великолепная там изображена операция: один бок полностью разрезан, совсем как недавно у…
Я хорошо помнил ту картину. Раньше мне она очень нравилась, но сейчас я нахожу ее действительно отвратительной. Ничего не имею против взрезанных животов как таковых, вот только когда нечто подобное учинили над моим собственным, что-то в этом было не то. Без наркоза мне ничего не оставалось, кроме как потерять сознание, и банда садистов снова могла спокойно рыться в моем животе.
Очнулся я – где бы вы думали? – снова в постели. Я обнаружил, что ругань приносит дико мало пользы. Конечно, и кротость не годится, ничто не годится! Желающим покинуть рай надлежит быть стоиками. Мне приносили довольно много цветов, но я не испытывал за них благодарность. Разве от цветов зарастет мой живот? Мне также прислали икру и устриц, но не разрешили съесть ни одну из них. Предводитель банды слопал все сам.
– Поверьте мне, мой дорогой, – прошипел он, – это в ваших интересах.
Всякое происходило в моих интересах, и ничего из этого я не мог вынести. Во всяком случае, я поклялся всем, что для меня свято, что это будет первый и последний раз в моей жизни, когда я хвораю! Потому что быть больным, уж поверьте, почти что невыносимо.
Я не любил посетителей – у меня было плохое настроение; всех, кто приходил, я немедленно выпроваживал. Только обитателей рая не мог я выгнать – вот бы они изгнали меня! Но никто и не думал об этом – они были очень рады, что мне приходилось тратить здесь свое время попусту.
Как-то меня посетила докторица, она принесла мне овечку из ваты, мол, я могу оставить ее себе на память. Я оторвал голову, хвост и ноги ватной зверюги, которая когда-то была белой, а теперь вся запятнана красной кровью из живота поэта, и швырнул их док-торице в лицо. Затем я спросил: не могут ли они наконец зашить мой живот? Но она сказала, что эта рана – не для шитья; отверстие должно оставаться красиво отверстым до поры до времени. Так приказал тайный советник.
Снова тайный советник! Как я ненавидел этого типа!
– Тайный советник не может… – возмущенно начал было я.
Но она тут же нежно запечатала мне рот ладонью. Если бы только ее рука хотя бы пахла хорошо! Но от нее несло лизолом и больничными запахами.
– Сделайте мне одолжение – уходите! – попросил я. – Обе ваши медсестры – жуткие бабы, но вы, фройляйн доктор, уж не обессудьте, пропасть безобразия. Меня тошнит от одного взгляда на вас!
Но это не произвело на нее должного впечатления; она просто рассмеялась. Затем она решила проявить остроумие и сказала:
– Подождите, пока поправитесь. Тогда я вам понравлюсь. – И продекламировала: – «С этакой в брюхе дырой – в каждой сестре ты Ксантиппу увидеть готов!..»
Ну ничего!.. Герману, фельдшеру, я уже отомстил – отомщу и остальному райскому экипажу! Герман поднял меня с кровати, чтобы отнести в операционную, где мне снова должны были сделать перевязку – ну, конечно, я ведь о другом и не мечтаю! – и, когда он склонился надо мной, я вдруг со всей силы вскинул голову вверх и нанес великолепный удар. Это был первоклассный апперкот – в то же мгновение парень харкает кровью, и два передних зуба у него шатаются. В его боксерском клубе не могли бы прописать лучше! Но я сказал ему: мне очень жаль, просто по телу судорога прошла! Он был вынужден любезно принять мои извинения.
Главный мошенник, профессор и тайный советник, приглашал ко мне всяческих посетителей. Я был любопытным случаем, утверждал он, и должен послужить науке. Я снова лежал на операционном столе, когда там находилось полтора десятка человек: врачи и студенты, мужчины и женщины. Им всем разрешили заглянуть мне в живот, с чем их и поздравил господин профессор. Я затребовал плату за просмотр, потому что, в конце концов, мой живот – мои правила. Но этот негодяй сказал, что это не принято в научных кругах. Милые нравы! Либо он собрал деньги и положил их себе в карман (в таком случае это просто подлость), либо он действительно устроил бесплатный просмотр (в таком случае он поступил еще подлее). Ведь где это слыхано, что в животы поэтов можно заглядывать бесплатно?! Вот они, последствия революции: для проходимцев больше ничего не свято!
Дальше – лучше! Я захотел получить свой аппендикс – я слышал, что их помещают в маленькую бутылочку со спиртом и отдают пациенту, чтобы порадовать его. Мне ничего не дали. Медсестры утверждают, что от моего аппендикса не осталось ни кусочка – он уже давно разделен в пользу бедных.
– Ну уж свои-то камни из желчного пузыря я могу получить? – возмутился я.
Выяснилось, что их украли ассистенты врачей, они же утверждали, что потеряли их потом! Хорошенькое дело – «потеряли»! Ворюги красиво оправят их в платину, чтобы подарить в ювелирную лавку. Драгоценные камни, взращенные в самых недрах немецкого поэта, будут болтаться теперь в виде подвесок на золотых цепочках меж дряблых грудей легкомысленных женщин!
Это позор. Вся моя мораль противится этому.

* * *

У голубей нет желчи, говорит профессор, поэтому они такие милые птички. У меня тоже нет больше желчи, но я отнюдь не милый; скорее я становлюсь здесь с каждым днем все более язвительным и злым. Я готов лопнуть от ярости, но я и этого не могу, потому что меня уже давно основательно перекроили при пособничестве ножниц и ножей.
Я спросил у главаря банды, какой выкуп от меня потребуется, чтобы он отпустил меня из этого логова, которое он называет раем. Он блестяще объяснил, что никакой платы с меня не возьмет и принимать меня было для него честью. Что за ерунда! Очевидно, вся шайка уже давно живет припеваючи благодаря драгоценным желчным камешкам из моего живота! Но если бы, сказал тайный советник, мне как-нибудь захотелось бы упомянуть его и его клинику… в рассказе, что ли…
Это я могу устроить, подумал я. И именно поэтому я описал здесь, как я чувствовал себя в его райских кущах!

Человекубатор

В номере лондонского «Медицинского обозрения» от второго декабря была впервые опубликована коротенькая заметка, в скором времени перепечатанная всеми газетами мира.
Два медика из Эдинбурга, профессор Пейдскоттл и доктор Физмапп, после долгих экспериментов и нескольких неудачных прототипов наконец-то утвердили конструкцию «Человекубатора». Их чудо-изобретение изымало у человеческой самки яйцеклетку и выращивало в гармонии с законами природы – технология сама по себе прорывная, вполне способная вызвать радикальные изменения в жизни человечества.
Оба изобретателя пока что держали подробности разработки в секрете, но оставалось надеяться, что в скором времени они смогут презентовать свое детище публично.
Прочитав заметку, я испытал жгучее желание довести до всеобщего сведения, что вообще-то идея «Человекубатора», машины, умеющей взращивать яйцеклетки, что взяты у самки человека, принадлежала мне и была впервые высказана именно мной, так что перед регистрацией патента стоило со мной посоветоваться по меньшей мере!
К сожалению, я человек недалекий – вместо того чтобы идею запатентовать, носил ее, лелеемую, в голове. Поэтому я и все мое Отечество, к сожалению, будем, по-видимому, лишены тех огромных богатств, которые, естественно, принесло бы осуществление моей мысли. Но, по крайней мере, я хочу сохранить славу для нас обоих. Поскольку Пейдскоттл и Физмапп, вероятно, приложат все свои усилия, чтобы оспорить передо мной привилегию изобретателей Человекубатора, вынужден назвать двух единственных свидетелей, которые способны подтвердить мою версию всей этой истории!
Итак, эти свидетели:
1) содержатель частных школ доктор Шульц из Кепеника;
2) иностранка Фрида Кналлер (текущее местонахождение органам правопорядка неизвестно).
В ночь с четвертого на пятое ноября 1903 года, где-то в три часа, я в компании д-ра Шульца бродил по Фридрихштрассе. На углу Ораниенбургштрассе мы и повстречали эту Фриду Кналлер, с которой Шульц имел интерес завязать знакомство.
Я почувствовал необходимость свести этих двух разных людей вместе, точно сваха, самым бесцеремонным способом, чтобы посмотреть, понравятся ли они друг другу. Если бы встреча вышла напряженной, я бы, конечно, не стал на них давить, но, так или иначе, мне предстояло заплатить за всю еду и питье для этих двоих. Вообще, было бы неплохо закрепить присущие мне щедрость и благородство на законодательном уровне – пусть проявляются всегда, когда кто-нибудь не может добиться желаемого. Очевидно, что я не только гений-мыслитель из народа – я еще и недурной юрист; и в открытии моем обе эти добродетели гармонично воплощены.
По адресу Фридрихштрассе, 117 располагался паб «Барбос», и я завел парочку туда с целью немного настроить их друг к дружке. Отмечу, что доктор Шульц изо всех сил старался быть любезным, а фрау Кналлер прямо-таки клокотала от неприязни к нему. Крайним проявлением ее антагонизма стало дикое желание сломить живой оптимистичный дух заслуженного педагога Шульца.
Я заказал им некоторое количество горячительных напитков в надежде, что это немного облегчит ситуацию, и мы постепенно погрузились в более глубокие, более научные вопросы.
В новелле «Миннехаха» фрау Кналлер прочла о движениях плода в утробе и о разных подстерегающих его преображениях и теперь хотела узнать у чрезмерно образованного благотворителя частных школ, существует ли решение женского вопроса, от которого, несомненно, страдает как несостоятельное крестьянство, так и эмансипированные студенческие круги. Можно ли как-то сделать жизнь означенных слоев населения проще?
Тема оказалась животрепещущей, и мы принялись всесторонне обсуждать ее, то и дело возвращаясь к вопросу о бедственном положении медицины в стране. Итоговую черту подвел, как и ожидалось, доктор Шульц, заявив:
– Единственный способ, которым яйцеклетка способна получать необходимое ей питание, посредством связи с материнской утробой. Таким образом мы вернулись к яйцу Леды, как бы ни желали выйти из него.
Едва он произнес эту поистине судьбоносную фразу, тысяча разрозненных словечек и понятий в моей голове сложились в упорядоченную, едва ли не осязаемую мозаику. Абсолютный утраченный символ – вот же он, найден; в руке моей – Философский Камень, и я только что снес Колумбово яйцо! Трижды глубоко вздохнув, я ощутил, что буквально за миг нашел решение как социального вопроса, так и всех прочих возможных вопросов в принципе.
Шульц, которому я теперь был обязан по гроб жизни и дальше, привстал, но я жестом попросил его посидеть еще немного и заказал семнадцатый раунд грога. Пока за бутылью ходили в погреб, я немного успокоился, наблюдая за еще одним невольным свидетелем – кебменом с номером удостоверения 7468, усевшимся за соседний стол. Я встал, посмотрел на часы и произнес следующую речь:
– Запомните этот момент, дамы и господа, он знаменует революцию в исполненной непотребств истории человечества, какую мы до сей поры наблюдали. Итак, время – четыре часа девятнадцать минут. Обратите внимание на мой внешний вид, утвердите хорошенько в памяти, ибо здесь перед вами стоит человек, способный принести величайшие победы человечеству, если дать ему волю. Фрау Кналлер, а чего это вы носом клюете? Уделили бы вы больше внимания моим словам, если бы знали, какая судьба вам дана и что через меня ваш пол нанесет удар, который всколыхнет и продвинет цивилизацию на сто веков вперед?
Мы говорили о женском вопросе. Почему так получается, что в войне с самцом самка всегда оказывается на более слабой стороне? Увы, такова ваша общеизвестная доля. Факт – женщина должна вынашивать, а затем рожать детей, и если она этим не занимается, то в противном случае регулярно неприятным образом мучается от напоминаний природы о своей женственности. Пора принять меры и найти решение, которое уменьшит всю тяжесть ваших месячных отправлений.
По моему разумению, беременность, вынашивание ребенка – способ по приведению новых людей в мир, который совершенно неадекватен и устарел по меркам современного прогрессивного общества. У нас, в конце концов, есть моральный долг! Вы, герр учитель, сможете особенно оценить эту сторону. К сожалению, мы не можем запрещать женщинам в положении выходить на улицу, вот и приходится нам почти каждый день лицезреть этих отягощенных живым грузом будущих матерей, ходящих тут и там в крайне неугодном виде. Какое, я вас спрашиваю, производят они впечатление на нашу невинно растущую молодь? Безвинные дети удивляются, задают неловкие вопросы о том, что видят, и, как ни старайся их от этого уберечь, все же однажды узнают то, чего никогда не должны были узнать. И кроме того, задайтесь вопросом гигиены! Скажите, является ли это состояние женщины здоровым? Нет, нет и еще раз нет! Все страдают от этого, одни больше, другие меньше, но все одно – страдают. Взять те же роды! Говорят, что боль от них столь сильна, что убивает некоторых слабых женщин. Ну и наконец, вопрос эстетики! Слава богу, времена Лукаса Кранаха и Гольбейна, рисовавших жирные телеса каждой женщине, прошло; наше чувство красоты противится такому. Столь же неэстетично выглядит новорожденный; я говорю об этом по опыту, потому что однажды я видел одного у своей подруги мисс Нидлих. Смею вас заверить, он походил на ацтекскую ядовитую ярко-красную лягушку-древолаза. Мать, правда, находила его очень красивым – вопиющий признак того, что деторождение каким-то образом подрывает чувство прекрасного. Нужно ли мне привести больше доказательств того, что сегодняшний традиционный путь обзаведения потомством является недостойным, некультурным, отвратительным? Лично я был бы не против, если бы его вообще отменили, поскольку я вообще не придаю никакого значения воспроизводству человеческой расы. К сожалению, мои собратья, по-видимому, придают этому большее значение, потому что они ослы. Таким образом, мне не остается ничего иного, кроме как признать деторождение необходимым, но сделать его существенно проще и рациональнее.
Мой дорогой господин учитель, пью за ваше благо! Вы упомянули про яйцо Леды – и даже не подозреваете, какое счастье только что даровали людям. Леда, несомненно, – это образцовая женщина будущего, а снесенное ею яйцо – образцовый ребенок модерна! Всем нам нужно обратить на нее взор и научить наших женщин откладывать яйца с такой же, как у нее, легкостью!
Правда, мы, смертные люди, мужи, не можем, подобно Юпитеру, превращаться в лебедей, чтобы дать возможность нашим женщинам откладывать яйца. Но эту маленькую трудность, которую мог решить для певца прекрасного мифа о Леде лишь Бог, мы сегодня легко преодолеем сами: для чего нам наука?
Давайте рассмотрим процесс у курицы. У нее та часть, в которой развиваются яйца, это сам кишечник; так получается, что курица может откладывать яйца в скорлупе, потому что известь, поглощенная с пищей, может подаваться к яйцу через желудок. У женщины, к сожалению, кишечник и матка абсолютно разделены. Итак, что же нам нужно сделать? Да всего-то связать их: сделать энтеростомию матки. Однажды профессор Бэбивотер такую операцию уже проделывал – правда, с совершенно другими целями. Операция должна быть выполнена в верхней доле, чтобы соединение было как можно ближе к желудку. Вполне возможно, если мы будем проделывать ее на протяжении целых поколений – в наиболее раннем возрасте, само собой, – то у более поздних колен она не понадобится вовсе: нужные нам свойства будут унаследованы как благоприятные мутации. Если будет не так – а лично я в этом очень сомневаюсь, – что ж, с каждым ребенком женского пола придется методично проделывать описанное мной вмешательство, которое вскоре покажется столь же легким и естественным, как обрезание мальчиков у многих народов. В период взросления женщинам придется потреблять много извести и фосфора, чтобы иметь возможность в любое время производить необходимую яичную скорлупу. Кроме того, препараты для усиления пульса стенок матки, которые нам, несомненно, придется применять на первых порах, чтобы дать толчок откладке человеческих яиц, в дальнейшем нам, возможно, не понадобятся, когда правнучки наши смогут откладывать яйца легко и непринужденно, с грацией заправских куриц. Но очень похожая процедура, которую с таким поразительным успехом использовал знаменитый французский птицевод Полен д’Ор в Камбре для увеличения яйценоскости кур – комбинация применения производных иохимбина и облучения радием, – поможет нашим женщинам не только раз в месяц, но и каждый день – а особенно энергичным дамам даже дважды в день, – легко и просто откладывать красивое яичко, размером примерно с шарик мороженого.
Подумайте только о том, как обогатят благосостояние нации деяния Лед будущего. У нас в Германии около двадцати миллионов женщин в возрасте от пятнадцати до сорока пяти лет, они могут с комфортом откладывать двадцать пять миллионов яиц в день, с лихвой покрывая нашу национальную потребность в большем количестве работников, – это именно то, что необходимо для нашего национального процветания наряду с развитием экономики и сельского хозяйства. Яйца можно высиживать в специальных инкубаторах… кстати, если вспомнить о расовых нуждах: в интересах естественного отбора мы могли брать яйцеклетки только у образцовых, особенно красивых, сильных, здоровых и умных женщин. Мы могли бы избегать яиц от слабых, больных, глупых и уродливых женщин и не позволять тому, что внутри, вылупляться. Моя идея могла бы легко решить сотни других вопросов, которые существуют сегодня во всем мире, вроде банальной необходимости поддерживать хрупкую головку младенца. А как вам ответ на социальный вопрос: яйца социал-демократов просто не вылупились бы! Только либеральные яйца – в строго регулируемом масштабе! В одном районе вылуплялись бы только болгары, в другом – только греки, в третьем – только турецкие яйца; вот вам и готовое решение для националистов. Балканский вопрос решен и закрыт навсегда. Уголовный, религиозный – решены: преступники, атеисты и монисты просто не вылупятся. Конечно, было бы лучше, если бы вылуплялись только хорошие католические яйца. И да, все эти свободные художники с их непристойностями и фривольностью в словах и изображениях, которые так наводняют мир, теперь тоже могут быть зачищены. Яйцам выдающихся мыслителей, музыкантов, художников, поэтов и всех, кто с ними связан, ни при каких обстоятельствах не будет позволено вылупиться. Таким образом, люди будущего могли бы полностью отказаться от искусств и связать мир хорошими патриотическими путами. Если добропорядочный гражданин может подтвердить или доказать свои благие намерения и пользу – флаг в руки, пусть яйца его жены дают потомство! А потом пусть его несет в Общенациональный Инкубатор и периодически навещает, особенно в четвертом периоде развития, когда малыш вот-вот вылупится. Ну, если хочет, конечно, так-то ничто не мешает забрать уже готового, оформившегося, чистенького младенца, воспитанного в каком-нибудь аналоге яслей будущего. Всей непристойности сегодняшних родов можно было бы избежать, эстетика восторжествовала бы – так же, как и мораль. Женский вопрос также был бы решен, и жена стала бы во всем равна мужу. Ее тело будет принадлежать ей одной и не будет измождено процессом яйцекладки. Ее ценность в глазах мужа вырастет необыкновенно – еще бы, яйцо-другое всегда чего-то стоит! Более того, таким образом…
Как только я достиг этого момента, понял, что странные храпящие звуки исходили от доктора Шульца и неприятно смешивались с тихим храпом фрау Кналлер. Тем временем кебмен, пересевший к нам за стол, прикончил во время моей пламенной речи восемнадцать порций отборного грога и тоже дал храпака.
Я разбудил его и упрекнул в невнимании, но потом помирился и выпил с ним пива. Затем он любезно отвез меня домой. Доктора Шульца мы бросили на попечение фрау. Что с ним случилось в дальнейшем, понятия не имею.
Подведу итог. Шульц и Кналлер – единственные свидетели, способные доказать мою причастность к созданию «Человекубатора». Их показания, естественно, бесценны для меня – на случай защиты интеллектуальных прав в суде. К сожалению, я могу лишь гадать, где эти люди теперь, а без них у меня никаких доказательств нет. Все, что мне известно, – тот факт, что полиция не знает о нынешнем местонахождении Фриды Кналлер. И она, и доктор Шульц покинули Берлин еще два года назад и вроде как осели в Лондоне. Я убежден, что эти два прохиндея свели знакомство с профессором Пейдскоттлом и доктором Физмаппом где-нибудь на Пикадилли и вероломно передали этим двум джентльменам идею моего человекубатора.
Но пускай эти сыновья Альбиона в конце концов извлекут из нее выгоду, а великая мысль все же принадлежит мне, гуманистически образованному, желающему прекрасного и полному справедливых тревог за человечество немецкому юноше-доброхоту.

Аристократка Элли Барвальд

Когда семнадцать поколений сплошь были старьевщиками, восемнадцатое – оно и неудивительно – начинает заботиться о приличии, девятнадцатое – о благосостоянии, а двадцатое – об аристократизме. В роду Элли Барвальд уже были один очень достойный дед и в высшей степени приличные родители, поэтому нет ничего удивительного в том, что она была вполне аристократичной особой. Ее портниха сказала однажды:
– Когда с вами разговариваешь, то невольно хочется назвать вас графиньей!
Элли Барвальд пожала плечами и ответила:
– Делайте ваше дело и оставьте свои замечания при себе!
Конечно, такой ответ только больше импонировал портнихе.
Подбирая подол платья перед тем, как перейти через улицу, Элли держала ткань не позади себя, а перед собой. Она настояла на том, чтобы ее отец отказал от дома белокурому асессору, после того как тот налил себе мозельвейн в стакан для бордо. В течение дня она выкуривала только одну длинную папироску, посреди обеда, и неизменно сдабривала ее вкус глотком отменнейшего римского пунша. С годами она все более и более проникалась аристократизмом – он стал ее культом, содержанием самой ее жизни.
– А жить надо так, как живут в Копенгагене! – решила однажды Элли.
Сложно упрекнуть ее в бросании слов на ветер – так она и жила, ну, или по меньшей мере ум  ее жил очень даже по-копенгагенски. Она спала среди молочно-белых и серовато-голубых фарфоровых тонов; она, чуть день, толковала о «новом искусстве» и вдохновила одного молодого поэта написать удивительный этюд по поводу пылающего в печке огня.
– Вы такая особенная! – охали и ахали перед Элли ее поклонники, а она позволяла за это поцеловать ноготь на своем пальце, слегка подкрашенный голубым лаком.
– Дело вовсе не во мне! – восклицала она. – Ах, ну почему другие не такие, как я?
Господин Хабермант, художник из Мюнхена, умевший придавать своим портретам нечто копенгагенское, разговорился как-то раз с Элли Барвальд; разговор зашел о красоте смерти. Она не поняла наверняка, говорит он серьезно или шутит, но ей пришло в голову необыкновенно удачное выражение, которое она не замедлила сообщить сему почтенному мастеру кисти:
– Красота есть источник жизни! И жизнь зачинается в красоте!
При этом она так спокойно взглянула в глаза Хаберманту, что тот поспешил глубоко поклониться, чтобы скрыть невольную усмешку. Он поцеловал голубоватый ноготь ее руки и с загадочной улыбкой был таков.
С той поры Элли стала мечтать о муже. Весь ее аристократизм, все ее эстетические запросы, вся ее утонченность обратились на этот пункт. Она знала, каков будет ее муж, прежде чем его увидела: он будет членом «Юнион-клуба», а кроме того, автомобильным энтузиастом и участником императорской регаты. Его имя будет звучать до ужаса знатно, а руки его, в силу легкой примеси восточной крови, будут большие и сильные. И пусть он будет атташе при каком-нибудь посольстве – такие ведают вкус к жизни; а еще – писатель или художник, но ни в коем случае не музыкант, ибо истинный аристократ никак не может записаться в музыканты!
Элли Барвальд должна была встретить такого человека – и такой попадался ей время от времени. Ну, то есть несколько раз она почти  находила того, кого нужно, но вскорости открывалось, что это вовсе не тот, кто нужен. Господин Хабермант, художник из Мюнхена, заметил ей, когда она поделилась с ним своими невзгодами:
– Умереть в красоте, поверьте мне, куда легче, чем в ней же зачать.
На это Элли ответила:
– Придержите свой змеиный язык! – Жестокость мюнхенца по отношению к ней и к ее жутким проблемам даже заставила ее на некоторое время забыть об аристократизме.
Но пришел день, и страстное желание всей жизни Элли сбылось – ее руки попросил один выдающийся претендент. Он был членом «Юнион-клуба» и в автомобилях смыслил буквально все, что мог смыслить человек; в императорском яхт-клубе все считали его своим в доску, а уж имя у этого мужчины было аристократичнее некуда. Судя по всему, имелась и восточная кровь, коль скоро руки претендента являли образчик силы и внушительности; вкус к жизни он, несомненно, чувствовал донельзя тонко, на что недвусмысленно намекал пост посольского атташе в его послужном списке. А еще этот замечательный муж рисовал картины – и талантливо рисовал, по всеобщему мнению!..
– Поверьте, я самый заурядный чертяка, – отрекомендовал претендент себя в самом первом разговоре с Элли, и бедная зардевшаяся аристократка почувствовала, как трепещет душа от близости такого поистине знатного образца великодушия.
Их свадьба была проста и сдержанна настолько, насколько это вообще возможно даже у аристократов. Уже в половине второго, после обеда, молодые взошли в скорый поезд до Вены и укатили. Но на другой день вечером у двери фамильного дома Барвальдов раздалась оглушительная трель звонка.
Элли тяжелыми шагами поднялась по лестнице. Мать выбежала ей навстречу.
– Ради бога, дитя мое, – вопросила она, – откуда ты взялась?
Элли, не ответив, приказала приготовить себе ванну. Мать оставила ее в покое, лишь только послала ей ужин в комнату. Но на следующее утро она пришла к Элли, когда та еще пребывала среди подушек.
– Ну? – обратилась она к дочери.
– Что? – угрюмо спросила Элли.
– Ты что, бросила своего мужа?
Элли кивнула.
Мать приступила к осторожным расспросам. Мало-помалу она допыталась, что Элли приехала со своим мужем в Вену и остановилась там с ним в Гранд-отеле. Через полчаса она выбежала из занятого ими номера, отправилась на вокзал, дождалась там следующего поезда и приехала обратно в Берлин.
Мама Барвальд была изумлена до глубины души. Она обратилась к своей дочери с речью, которую многие матери держат своим дочерям перед свадьбой, но иногда и после оной. Премудрая речь такого рода обыкновенно произносится, когда в ней нет ни малейшей надобности, но когда же в ней действительно бывает надобность, то о ней забывают или не догадываются вовсе ее произнести.
Но Элли Барвальд в ответ на устные излияния родительницы лишь покачала головой и уставилась на свой ноготь в остатках голубоватого лака. Мама поняла, что ее словеса для дочери неуместны и бесполезны; но она чувствовала, что не проживет более ни одного счастливого дня в своей жизни, если не узнает истинных причин бегства своей дочери. Так она решила не выходить из комнаты Элли, покуда не узнает всего.
Тогда Элли приподнялась на своих шелковых подушках. Две крупные слезы набухли в ее глазах и скатились на щеки.
– Мама, – произнесла она, начиная хлюпать носом, – мама! У него… у этого типа… подумать только, у него… к-копыта вместо ног!

Кадисский карнавал

Одни говорили, что в древесный ствол запрятана шестеренная машина; другие же думали, что какой-нибудь индийский фокусник, приплывший на английском крейсере (или же ловкач кадет инженерного полка), демонстрирует им искусный трюк. Вообще-то никто не сомневался в том, что внутри дерева кто-то есть; но нет, утверждали в один голос те люди, что впоследствии разбили это дерево в щепки, никого там в помине не было. Посему единственный факт, что еще хранит некий налет достоверности: однажды в понедельник днем ходячий древесный ствол присутствовал на рыночной площади города Кадис, и в результате его необъяснимого присутствия головы жителей Кадиса и его гостей были так же заморочены, как построение читаемых вами предложений.
Еще до трех часов дня рыночная площадь и прилегающие улицы были полны людей. В этот ясный и солнечный денек, казалось, все-все жители высыпали наружу – гулять туда-сюда, смеяться, проходя мимо друг друга… Женщины носили вуали или кружевные шали, украшенные красными гвоздиками и белыми туберозами, которые ни разу не считались в тех краях похоронными цветами. Зачастую их наряд и выступал их богатством, а дома их вполне могли ждать несколько колченогих стульев и такой же видавший виды стол. Здесь же, на улицах, они гуляли в кружевах и лакированных туфлях, с бриллиантами и цветными камнями на пальцах, в ушах, в волосах и на руках.
В этот день двери всех борделей были закрыты, ибо городские проститутки, сплошь напудренные и накрашенные, бегали прямо по улицам. Моряки с судов в гавани, англичане, немцы и скандинавы, сидели за столиками перед пабами, пили вино из Хереса и Малаги и кричали проституткам. А вот мавры из Танжера и Сеуты, одетые в белые бурнусы и плотно намотанные тюрбаны, хранили трезвость. Они тихо и незаметно пробирались сквозь толпу, и только их очи горели пиратской страстью, алчностью. Дамы в узорных покровах и шалях, украшенных алыми гвоздиками и белыми бусинами, сидели в экипажах, проносившихся мимо.
Нигде не было слышно ни свиста, ни воплей – одни лишь радостные вскрики и смех. Многие люди были одеты в маски и костюмы, наспех сшитые из разноцветных тряпок. В толпе попадались ряженные под турок, китайцев, индейцев; в ходу были поддельные мечи, длинные носы, высокие ходули и тыквенные головы. Кто-то тут хотел казаться капитаном Фракассом, кого-то вполне устраивала роль Арлекина – так или иначе, любопытнейшее зрелище! У одного – остроконечная шапка, склеенная из газеты; другой изображал из себя белую пекарню на ножках – только руки, ноги да голова торчат. У пары уличных мальчишек были большие рога надо лбами и длинные хвосты, привязанные к поясам. Они набросились на толпу, и все в ней, и мужчины, и женщины, мгновенно включились в забаву, взяв свои носовые платки в обе руки, изображая тореадоров. Зрители зааплодировали и закричали: «Оле!», бросаясь бумажными лентами, конфетти, яичной скорлупой и лепестками гвоздик.
Но вот пробило три, и явился древесный ствол. Никто не заметил, откуда он взялся, просто вдруг он очутился там, посреди рыночной площади. Он медленно двинулся сквозь толпу к одному ее концу и, не оборачиваясь, вернулся на другой.
Это был толстый ствол дерева высотой семь футов. Понизу его корни, казалось, не касались тротуара, а парили примерно в дюйме над ним. Многие ветви покрылись свежими зелеными листьями; сверху крона щетинилась тонкими, но гибкими ветвями, полностью покрывавшими и заполнявшими крону дерева. Ствол, похоже, был полым и достаточно прочным, чтобы с комфортом укрыть внутри человека. Это была старая ива, выросшая на диво прямой, чья совершенно гладкая кора отличалась почти неестественным блеском.
Сначала никто не обратил никакого внимания на этот глупый ствол дерева, который черепашьим шагом двигался по рыночной площади. Он на мгновение остановился на одном конце перед фонарным столбом, затем, не оборачиваясь, двинулся обратно через площадь по той же самой прямой линии, по которой шел раньше. Из всех эксцентричных нарядов, какие люди могли повидать в день карнавала, этот, без сомнения, был самым скучным и на редкость безвкусным.
Но ствол дерева не беспокоился о толпе. Он со степенной медлительностью ходил взад и вперед по рыночной площади. И хотя столпотворение царило там немалое, вскоре его трудами площадь чуть расчистилась, как если бы люди, сами того не сознавая, держали небольшую дистанцию против нового чудного гостя.
Затем один из уличных мальчишек, игравший в быка, бросился на него. Его «рожки» отскочили от ствола, и через мгновение он упал на камни, ободрав коленки и заплакав. Тем временем ходячее дерево ни на йоту не уступило, продолжая неукоснительно следовать своей непонятной траектории. Народ кругом засмеялся, но смех звучал слегка натянуто.
Постепенно свободное пространство между стволом дерева и народными массами становилось все больше; в особенности женщины отворачивались, когда подходили к нему слишком близко, всегда двигаясь все большими кругами, чтобы обойти его. Каждый на той рыночной площади был под завязку набит всевозможными суевериями, но ни один почему-то не обратил никакого внимания на это забытое Богом дерево. Люди его сторонились, но едва ли знали, что тому виной. Что-то отваживало их, и в итоге путь, по которому дерево обхаживало площадь, сделался совершенно свободным от толпы.
Вскоре народное возмущение дало о себе знать; оно проклюнулось и стало мало-помалу расти. Пошел шепоток об этой удивительно глупой шутке, в адрес дерева то и дело сыпались ругательства. Человек в наряде печи решил продемонстрировать всем свою удаль, ухватился за одну из ветвей и галантно повел ствол дерева, как леди на концертном танце. Толпа потешалась над этим жестом, и «печка» ухмыльнулся, гордясь своим успехом. Но вдруг черты его лица исказились, он отпустил ветку и в страхе убежал.
Пара здоровенных погонщиков мулов принялись лупить по стволу дубинками. Этот выпад дерево тоже не удостоило вниманием, продолжая медленно двигаться в том же темпе и по тому же старому курсу, взад и вперед по рыночной площади. Погонщики мулов вдруг побросали дубинки и тихо отступили в толпу.
Затем один из матросов вскочил из-за барного столика – то был румяный блондин с развевающимися лентами на берете. Он прорвался сквозь толпу, ухватился за ветку и через мгновение уже сидел на ней, смеясь и размахивая своим беретом.
– Оле! – обрадовалась толпа. – Оле!
Казалось, ноша не потревожила ствол дерева. Тот медленно двигался своим курсом, не колеблясь. Он пронес крепкого моряка через рыночную площадь к фонарному столбу, а затем обратно, не оборачиваясь. Это, по-видимому, и смутило моряка. Теперь он ехал задом наперед, и ему это не нравилось. Его смех стих; он плотно натянул шляпу на голову и более не кричал. Смех и крики толпы замерли в мгновение ока и тоже затихли. То, что когда-то казалось комичным, больше таковым не являлось.
Внезапно моряк поднялся посреди ветвей, и на его лице отразился великий ужас. Он спрыгнул и побежал так быстро, как только мог, обратно к своему столику. Толпа отступила вместе с ним, все дальше вытесняясь на улицы, опоясывавшие рыночную площадь. Наконец вся рыночная площадь опустела, остался лишь ужасный ствол дерева, чинно шествующий по широким плитам мостовой – по прямой к фонарному столбу и, не оборачиваясь, назад. Туда-обратно, и так раз за разом, раз за разом, много-много раз…
Народ теперь не смеялся и не праздновал, и больше не было ни бумажных лент, ни конфетти, ни цветов. Никто не двигался, все просто стояли, молчаливые и ошеломленные, уставившись на ходячее дерево. Затем пара женщин сорвалась на визг, и мужчины увлекли их прочь от зрелища. Ни у кого притом не было особого желания переломить ситуацию.
Наконец решили вмешаться матросы. Когда они пробирались сквозь толпу, ствол дерева стоял тихо, абсолютно один на пустом плацу. Моряки толкнули его руками, налегли на него плечами. Ствол не сдвинулся. Они кричали, ругались, выхватывали ножи и кололи ими кору. Наконец пара уличных рабочих принесла топорики, и тогда ствол стали рубить.
Площадь огласил громкий треск. Ветви и сучья полетели по сторонам. Негаданные лесорубы довольно улюлюкали, подбадривали друг друга зычным криком. Из толпы летели в дерево отборные проклятия. Кряжистый швед нанес последний удар – дважды взмахнул топором над головой, как какой-нибудь богатырь из сказки, и резко опустил его почти вертикально. Он прорубил первую дыру в стволе.
Дело стало спориться. Топоры стучали по стволу слаженно, почти что в ритм. Ствол стоял, как прежде, невозмутимо, не поддаваясь, не двигаясь, но когда в нем прорубили ту огромную дыру, все-таки завалился наземь, будто вся сила, наполнявшая его жизнью, тут же вышла наружу. Древесную оболочку пинками ног покатили по мостовой; подняв вновь, расширили пробоину, чтобы было удобнее заглянуть внутрь, и осмотрели эту диковину изнутри.
Но внутри ничего не было – совсем  ничего!
Тем не менее позже нашлись люди, утверждавшие, что ствол направлялся каким-то механизмом. И даже те, кто говорил, что подобную шестеренную систему внутрь дерева поместил гастролирующий индийский факир или ловкач кадет инженерного полка. Должен же был быть кто-то в той полой оболочке – об ином и думать нечего! Но моряки, подвыпив, в один голос твердили – ничего там не было, одна только пустота.
Так что единственное, в чем можно быть уверенным в этой истории, так это в том, что ходячий ствол дерева однажды побывал на рыночной площади славного города Кадиса – в понедельник днем, на рубеже веков.

Кривая

Было шесть утра. Редутензал опустел, лишь несколько неугомонных еще сидели на корточках в маленькой арабской комнате. Впереди на коврах сидели две пестро разодетые японки, рядом с ними белый Пьеро и тореадор в коричнево-желтом бархате; они смеялись и пили мокко из маленьких чашек. Я сидел в своем широком бурнусе, поджав ноги, на мягкой подушке посреди комнаты. Я играл роль стены, опершись правой рукой на низкий табурет, чтобы как можно больше скрыть своим белым одеянием.
Потому что позади меня на килиме сидел красивый молодой художник, тоже в арабской одежде. А рядом с ним сидела турчанка в чадре и обвивала его, подобно плющу.
Я знал эту турчанку, сам привел ее в Редутензал. Она была сестрой милосердия из Красного Креста и почти не выходила из больницы, где уже восемь лет ухаживала за больными. Но сегодня она упивалась похотью и жизнью. Она поймала хорошенького начинающего художника, который так весело смеялся и опрокидывал «Поммери» бокал за бокалом. Она гладила его кудри своими тонкими длинными руками, опаляя его большими карими глазами. Однако она так и не позволила ему приоткрыть завесу, которая открывала только ее глаза. Лишь чтобы прижаться губами к его губам, она приподнимала ее снова и снова, но быстро и осторожно, чтобы в сумеречном свете персидских светильников он не мог разглядеть лица. Она обвилась вокруг него, практически задушив своими поцелуями и объятиями; юный тщеславный художник с улыбкой мирился с этим. Она была так голодна, моя бедная турчанка из Красного Креста, – о, за сколько лет она должна была нацеловаться досыта в ту ночь!
Я изображал стену, скрывая их как можно лучше. Я сидел на подушке, скрестив ноги, прикуривая одну сигарету от другой и распивая вино. Когда поцелуи позади меня становились слишком громкими, я качал головой взад-вперед и, чтобы немного заглушить их, пел свой заученный припев: уала галиба ил’ Аллахта ‘ аля…
Внезапно в комнату ворвался джентльмен во фраке и окликнул меня по имени. Я обернулся.
– О, наконец-то! – Он заспешил ко мне. – Прошу, подарите мне вашу кривую!
– С удовольствием, – ответил я. – Не желаете ли присесть?
Я подтолкнул к нему подушку, и джентльмен во фраке присел рядом со мной на пол. Я усадил его так, что теперь его широкая спина тоже служила стеной и он, сам того не ведая, поддерживал вместе со мной турчанку из Красного Креста во время исполнения ею роли плюща. Я налил ему стаканчик.
– Будьте здоровы, – сказал он. – Вздрогнем! – Он поднял руку на уровень плеча, согнул ее под прямым углом, протянул свой бокал и посмотрел на меня. Затем поднес его ко рту и опорожнил. – Во благо! – продолжил он. – Позвольте представиться: доктор Хауэр… или на самом деле теперь уже асессор доктор Хауэр, я позавчера сдал экзамен на асессора.
– Мои поздравления, господин асессор, – сказал я.
Он рассмеялся:
– О, благодарю, благодарю вас! Теперь-то я уже, конечно, освоил юриспруденцию, просто довел это дело до конца ради своего старика. И отныне я просто собираю кривые, ибо это – подлинное дело всей моей жизни!
– Прекрасное дело жизни, – подтвердил я, – достойнейшее! – Я понятия не имел, о чем он на самом деле толкует, просто хотел из человеколюбия поддержать разговор, чтобы выиграть для изголодавшейся исполнительницы роли плюща позади нас еще четверть часа, в течение которого она могла бы высасывать досуха своего маленького друга. – Значит, вы собираете кривые? И сколько их у вас уже есть?
– Семьсот тридцать две уникальных кривых! – гордо ответил асессор. – Я считаю, что мое собрание уже является одним из лучших на земле.
– Без сомнения! – пробубнил я. – Уверен, вы соберете еще больше!
– Еще больше? – Он засмеялся. – Конечно, в тысячу раз больше! Теперь я свободен, я сам себе господин, у меня достаточно средств, и я могу посвятить все свое время моей великой идее. У меня многое впереди, и я должен добиться успеха. Я никогда не женюсь: моя жена – кривая!
– Самая очаровательная женщина! – кивнул я. – Выпьем же за фрау Кривую. Только мой вам совет – не ездите с ней в Прагу!
Мы выпили, и он сунул мне листок бумаги и карандаш.
– Пожалуйста, вашу кривую! – повторил он. – Я знал, что вы будете здесь сегодня, я пришел ради вас. Следил за вами несколько часов, но не хотел беспокоить. Кстати, мне сегодня повезло, я встретил здесь Макса Либермана и Ведекинда. Заполучил восемь очень интересных кривых, все – сплошь громкие, славные имена!
Он вручил мне пару листков, на каждом из которых была изображена извилистая линия с подписью внизу. Я подумал, что я вполне мог бы сделать что-то подобное для господина асессора. Так что я взял карандаш и нарисовал кривую, после чего вернул бумагу ему. А выглядела она вот так вот:

– Двадцать марок, пожалуйста! – сказал я, протягивая руку.
– Двадцать марок? – Господин асессор сделал очень удивленное лицо. – Я никогда не платил за кривую.
Настала моя очередь удивиться.
– Неужели? Вы же сами расписывали ценность своей коллекции кривых. Мне очень жаль, но я не могу изобразить кривую меньше чем за двадцать марок!
Заседатель подал мне золотую монету, я бросил ее официанту, так кстати только что появившемуся в дверях, и заказал бутылку шампанского «Айала». Коллекционер кривых погрузился в созерцание своего нового сокровища.
– Великолепно! – пробормотал он. – Чрезвычайно поучительно! Она так напоминает мне смелые позы Сахарет! Вы ведь начинаете с восьмерки, не так ли?
– О да. – Я кивнул. – Почему бы мне не начать с нее?
– Примечательная последовательность: два, шесть, один! – продолжал он, сравнивая мой рисунок с другими. – У Либермана – два, один, шесть в конце!
– Тоже неплохо: два, один, шесть! – закивал я. – Тоже очень здорово и замечательно!
Асессор сунул листки в папку.
– Поверьте мне, – вздохнул он, – я хотел бы оказаться на небесах! Что сказал бы Бетховен, если бы я показал ему эту коллекцию кривых?
Тут во мне вспыхнуло любопытство. Стоило узнать, что это были за кривые, которые собирал асессор, могущие самого Бетховена поразить. Но я не мог спросить без того, чтобы это не выглядело признанием, что я продал ему простой росчерк пера за двадцать марок. Поэтому я ответил:
– Бетховен, несомненно, был бы чрезвычайно доволен. Не думаю, что у него самого есть такая красивая коллекция кривых.
– Была ли вообще у Бетховена коллекция кривых? – спросил асессор. – Что-то я про нее не слышал.
– Я тоже, – пришлось согласиться. – Но почему бы ей у него не быть?
– Конечно, – задумчиво произнес асессор. – Наверное, он когда-нибудь сам рисовал кривые к своим симфониям?
Кривые одержимого коллекционера имели какое-то отношение к музыке?.. Я решил раскрыть тайну во что бы то ни стало.
– У вас при себе случайно нет какой-нибудь из ваших коллекционных кривых? – задал я безобидный вопрос.
Он с готовностью раскрыл свою папку.
– С собой нет, – сказал он, – но я могу быстро нарисовать их для вас!
Он начал царапать на листке бумаги.

– Вот это – среднее арифметическое кривых Второго Земельного суда в Берлине! Средний росчерк всех судей, прокуроров, адвокатов, асессоров и юристов-стажеров. Очень интересно, не так ли? – Чистая молния! – сказал я. – Очень интеллигентная кривая, истинно юридическая! – Да, что-то такое в ней есть, – согласился асессор. Я всмотрелся в изображение на листке, и меня вдруг осенило. Цифры, возможно, означали девять симфоний Бетховена! – Господа юристы начинают с единицы, – неуверенно предположил я. – Да, – подтвердил асессор, – первая симфония им нравится больше всего, а пятая – меньше всего! Подумайте, пятая! Странно, не правда ли?
– Ну, они всего лишь юристы, – ответил я.
Теперь я понял его идею: «кривая» означала графическое изображение порядка, в котором отдельный человек или целая группа людей оценивали симфонии Бетховена! Итак, тот, кто больше всего любит Симфонию № 9 «Ода к радости», затем «Героическую» третью, затем «Сонатину фа мажор», затем «Пасторальную» шестую, должен начать свою кривую снизу, затем подняться довольно высоко, опуститься, снова немного подняться…
– Что еще у вас есть из коллекционных кривых, господин асессор? – спросил я.
– О, у меня есть средняя кривая одного из корпусов Гейдельбергского университета! Кроме того, средняя кривая участников съезда Кёзенского студенческого союза за тысяча девятьсот второй год! Каждый раз требуется проделать большую работу, чтобы зарисовать каждую кривую и рассчитать среднюю кривую из сотен. Но я с удовольствием каждый раз берусь за эту задачу, ведь это создание культурной ценности.
– Это культурная ценность высшего разряда! – восторженно воскликнул я. – Только подумайте, господин асессор, какие возможности открываются перед вами! Отправляйтесь во все немецкие университеты в этом году, возьмите кривую у каждого студента каждого корпуса. Затем вычислите среднюю кривую студенческого общества Кёзена за 1903 год. И если вы будете делать это ежегодно, я убежден, что вы заметите чрезвычайно важные колебания по средним кривым для каждого года.
– Блестящая идея! – воскликнул асессор. – Я займусь этим!
– А затем сделайте то же самое во всех немецких судах. Немецкая судебная кривая за 1904 год! За 1905 год! Бетховен сквозь года! Вы сможете определить, какое влияние оказывает растущее духовное проникновение Гражданского кодекса на отношение юристов к его симфониям.
– Вы действительно думаете, что это влияет? – спросил он.
– Несомненно! – воскликнул я с искренним убеждением. Я поймал волну, прекрасная идея асессора увлекла меня. – Вы не должны останавливаться на достигнутом! Вам нужно проводить опросы! Откройте свою контору, высчитывайте на заказ среднюю кривую союза металлургов, баварской фермерской ассоциации, служащих берлинского трамвайного парка. О, вы найдете отклик, заслужите великую благодарность и постоянную поддержку по всем! Подайте петицию в Рейхстаг, в Бундесрат. При следующей переписи населения вы должны включить графу: «Какова ваша кривая для симфоний Бетховена?» Вообразите-ка, средняя кривая для всей Германской империи!
Глаза асессора засияли.
Я всплеснул руками и продолжил:
– Но этим перспективы не исчерпываются, мой друг! Вы напишете исследование, и его переведут на все языки мира. Ваша идея приживется не только в Германии, ее подхватят все государства, графа с кривыми будет включена в переписи всего мирового населения! Таким образом, вы получите среднюю кривую на английском, французском, русском, китайском языках – да, со временем мировую среднюю кривую! И только представьте, какие замечательные уникальные кривые вы сможете вычислить из этого великолепного статистического материала. Например, кривая всех аборигенов Новой Гвинеи старше восьмидесяти лет! Специальная кривая нью-йоркских трубочистов! Насколько интересной была бы такая тема: «Чем объясняется странное сходство кривой у среднестатистической венесуэльской акушерки и офицера прусской гвардии?» Или: «Чем объяснить, что средняя кривая российского чиновничества и кривая заключенных государственных тюрем Синг-Синг в Нью-Йорке, Ла-Рокет в Париже и следственного изолятора Моабит в Берлине демонстрируют одинаковую склонность к Симфонии ре минор?» Это готовые докторские диссертации, дорогой господин асессор, докторские – не ниже!
Господин асессор растроганно сжал мою руку, две крупные слезы покатились по красным щекам и заструились по красиво закрученным усам.
– Благодарю вас, – всхлипнул он, – очень благодарю! Вы понимаете мои стремления. Впереди меня ждет золотое будущее: земля принадлежит мне, мне и моей кривой!
– Только земля? – воскликнул я. – Вы не верите в рай, вы, королевский прусский асессор? Я же говорю вам, что рай существует, и вы войдете в него; как идея вашей кривой завоюет землю, так же она покорит и небо! Вы сможете зарисовать кривые Шекспира, Гёте и Бисмарка на небесах; Данте, Наполеон, Сервантес, старик Фриц и божественный Аретин начертают вам их! Вы вычислите среднюю кривую тридцати одной египетской династии и всех рабочих на строительстве Вавилонской башни! Средняя кривая Гогенштауфенов, Стюартов, Бармекидов! Ах, и, конечно, средняя кривая всего Воинства Небесного, которая, несомненно, послужит эталоном. Да ведь сам Млечный Путь, если подумать, всего лишь кривая, а вас сделают на небесах главным по кривым! Идите, милостивый государь, идите, вы великий человек, а я ненавижу всех великих людей, которым вынужден завидовать!
Господин асессор встал, вытер слезы с глаз. Он молча пожал мне руку и вышел.
Я чуть повернул голову и покосился на турчанку. Ах да, и она сегодня изображала кривую: изгибалась, как ожившая картинка. Она начала с девятой симфонии «Ода радости», затем перешла к «Героической», мужественно преодолела робость сотрудницы Красного Креста и смело приручила хорошенького юного художника. Теперь он растянулся на ковре и крепко спал, положив голову ей на колени. Длинные тонкие руки турчанки снова и снова скользили по его белокурым кудрям, пока она тихонько мурлыкала… Шестая симфония: «Пастораль».

Приключение в Гамбурге

Я очень недоволен Гамбургом. Гамбург меня разочаровал, Гамбург в упадке.
Гамбург вообще перестал быть Гамбургом.
Я страшно сержусь на Гамбург, и тому есть причина. Там случилось нечто ужасное.
Каждый, кто знаком со мной, знает, что я страстный коллекционер карандашей. Если я хочу что-нибудь написать, я прошу соседа дать мне его карандашик. Но я никогда их не возвращаю – я карандашный клептоман. Я собираю и остро заточенные карандаши, но предпочитаю тупые, потому что у остро заточенных сначала нужно отломить кончик. Я бросаю все свои карандаши в старый мешок и беру его с собой, когда еду в Гамбург.
С мешком на плече я иду по Юнгфернштиг к Альстерскому павильону. Там у входа есть небольшая машинка для заточки карандашей. Восхитительная маленькая машинка, в которую можно засовывать карандаши. Их в ней надо прокрутить, чтобы мелкая древесная пыль полетела во все стороны, и они становятся острее швейной иглы! Клянусь, на этой штуке я мог бы точить свои карандаши дни напролет.
А теперь представьте мой ужас: той точилки там больше нет!
Я бросил мешок со старыми незаточенными карандашами в угол, вошел в павильон и позвал официанта; он сказал мне, что три дня назад прелестную маленькую машинку украли вместе с мраморной плитой, к которой она была прикручена.
Я побледнел и опустился на стул. Официант был филантропом, он пожалел меня и сказал, что в отеле «Кемпински» на другой стороне Юнгфернштига есть маленькая точилка для карандашей. Так что я поехал в «Кемпински».
Но тамошняя точилка для карандашей – просто чудовище! Не проворачивается, не крутится, не точит… Как пить дать англичанами сделана!
Когда я уже собирался снова закинуть свой старый мешок за спину и удалиться со слезами на глазах, вошел сам господин Кемпински и тотчас узнал меня. И, так как он тоже был филантропом, он попытался утешить меня бутылкой токайского вина 1864 года и изысканным завтраком. Затем он подал мне свою гостевую книгу. Я написал ему: «Уважаемый господин Кемпински! Вы, безусловно, прекрасный человек, обладаете благородной душой и являетесь достойным отцом семейства. Но у вас очень плохая точилка для карандашей, которая не точит – скорее всего, английского производства. Всего вам наилучшего!» Когда господин Кемпински увидел, как на бумагу упала моя слеза, он послал за еще одной бутылкой токайского 1864 года и поведал мне, что человек, который украл прелестную машинку для заточки карандашей из Альстерского павильона, уже находится в тюрьме, а сама машинка – у следователя в качестве улики.
Я растроганно поблагодарил его, на радостях в одно лицо выпил бутылку, повесил мешок на плечо и поплелся в окружной суд. Я встретил судебного пристава в коридоре и сказал ему, что дам ему три заточенных карандаша, если он скажет мне, в какой комнате располагается следователь, у которого хранится прелестная точилка для карандашей из Альстерского павильона. Я обещал пять карандашей помощнику клерка, семь – секретарю и десять – старшему секретарю. Все смотрели на меня очень сердито и спрашивали, не сошел ли я с ума, и, отмахиваясь от меня, вынуждали продолжать поиски. Мне пришлось ждать два часа и четырнадцать минут перед дверью следователя; я использовал это время, чтобы пересчитать свои карандаши. Их было: семьсот двадцать три почти целых, шестьсот сорок один – половинки, триста семьдесят девять – сущие огрызки. Я собирал их больше года!
Наконец дверь открылась, и мне разрешили войти.
– Вы пришли, чтобы сообщить что-то по делу о краже из павильона Альстера? – с места в карьер начал следователь. – Значит, вам известно что-нибудь обличающее, чтобы свидетельствовать против вора?
– Не называйте его вором, следователь, – сказал я, – это, в конце концов, грубо! Я думаю, что это коллекционер, честный человек, который собирает прелестные точилки для карандашей.
– Сударь! – воскликнул следователь, и это было «судар-р-р-рь» с семью прусскими «р». – Что взбрело вам в голову?
Но я его уже не слышал. Я заметил маленькую машинку на боковом столике, тут же развязал свой мешок, вынул горсть карандашей и начал точить.
– Сударь! – повторил следователь, и на этот раз было не меньше дюжины «р». – Вы с ума сошли? Немедленно уходите.
– Господин следователь, – взмолился я, – я ведь любитель заточенных карандашей. Я собираю карандаши круглый год только для того, чтобы иметь возможность точить их на этой прекрасной машинке в Гамбурге. Позвольте мне заточить карандаши!
Кажется, я сумел пробудить в старом служаке филантропическую жилку.
– Ну, и сколько карандашей вам нужно заточить? – с улыбкой спросил он.
Я протянул ему свой мешок:
– Семьсот двадцать три почти целых, шестьсот сорок одну половинку и триста семьдесят девять сущих огрызков!
– Что? – возопил следователь, и я увидел, что он вовсе не филантроп. – Этакую-то прорву? Исключено. Убирайтесь немедленно!
Я прибегнул к последнему доводу:
– Господин следователь, я хочу, чтобы у вас было двенадцать хорошо заточенных карандашей.
Это было любезно и мило с моей стороны. Но следователь вовсе так не думал, он, вероятно, был совершенно испорчен тем плохим обращением, которое ему приходилось терпеть изо дня в день. Вот почему он закричал:
– Это взятка! Попытка подкупа должностного лица! Погодите, погодите, вы горько об этом пожалеете!
И он оглушительно зазвонил в колокольчик, отчего мне пришлось заткнуть уши. Но никто не пришел. Потом он позвал, а когда все еще никто не явился, открыл дверь и крикнул в коридор. В тот миг, когда он немного высунулся в коридор, я быстро закрыл за ним дверь и повернул ключ, а затем я подошел к своей обожаемой машинке и с ликованием принялся натачивать карандаши: бр-р-р-р, кр-р-р-р – один за другим.
– Откройте, сейчас же откройте! – кричал он снаружи.
– Я еще не закончил! – провозгласил я.
Он ударил кулаком и забарабанил в дверь ногой.
Но я не обратил внимания. Я спокойно продолжал точить целые, половинки и сущие огрызки. Я разложил их все по порядку на столе, и это было восхитительное зрелище.
Некоторое время снаружи царила тишина, а потом рассерженный следователь все же вернулся с несколькими мужчинами, которых я тоже очень рассердил, – с приставами и жандармами. Они приказали мне открыть дверь, они кричали, орали и делали много шума.
– О, пожалуйста, – сказал я, – лишь четверть часа! Четыреста двадцать семь целых, триста тридцать две половинки и сто пятьдесят два сущих огрызка!
Я был рад, что дверь и замок были такими прочными. Я пододвинул столы и стулья к двери и поставил на них все, что смог найти. Сверху толстые гроссбухи и папки, а на них чернильницы – самая настоящая баррикада, плотина имени Каспара Хаузера.
Там, за дверью, прибывало все больше и больше людей: секретарей, помощников, писарей, заседателей, мировых судей, прокуроров и старших прокуроров. Могу поклясться, они подняли возмутительную бучу, и я бы хотел, чтобы их всех наказали за такие злодеяния.
Но вот, когда остальные замолчали, мягкий бархатный голос сказал:
– Не доводите дело до абсурда, сударь! Мой вам благожелательный совет – открыть прямо сейчас!
Я тоже сделал себе такой же нежный, бархатный голосок и ответил:
– Сердечно благодарю вас, сударь! Могу я спросить, с кем я имею честь?
– Я председатель окружного суда! – ответили из-за двери.
– Очень приятно! – заметил я, продолжая заострять свои огрызки. – Не могли бы вы удостоверить вашу личность?
После этого бархатный голос сделался злобным и жгучим:
– Такой дерзости я еще не видывал! Выломайте дверь, ребята!
Люди навалились изо всех сил, но это не сработало.
– Немедленно позовите слесаря! – вскричал жгучий бархатный голос.
За дверью снова немного приутихло, а я все чинил, чинил и чинил карандаши – целые, половинки и сущие огрызки. Я справился блестяще и пришел в такой восторг, что даже воскликнул:
– В этом и есть радость жизни!
– Подождите немного, радость скоро вас покинет! – крикнул разъяренный господин следователь.
Я услышал, как пришел слесарь и отвинтил болты замка. Дверь была отперта, теперь было самое время исчезнуть. К счастью, комната находилась на первом этаже; я распахнул окно.
– Не торопитесь, слесарь, – сказал бархатный голос. – Государственному имуществу должно быть нанесено как можно меньше ущерба.
Я закончил натачивать свои карандаши, оставил на подоконнике с одной стороны двенадцать огрызков и двадцать пять – с другой. Я также написал две записки, на одной: «Для господина следователя – буду вас вспоминать с благодарностью!», а на второй: «Для господина председателя окружного суда – не поминайте лихом!»
Когда я сел на подоконник и осторожно спустил свой мешок, дверь распахнулась. Плотину имени Каспара Хаузера прорвало, и я порадовался водопаду чернил, потекшему по гроссбухам и папкам. Затем я спрыгнул вниз и побежал так быстро, как только мог.
Я нашел убежище, название которого сохраню в тайне; это красивая, маленькая, круглобокая гавань, которая всегда приветлива ко всем нуждающимся. Там я и бросил свой мешок, ведь я не питаю особой любви к заточенным карандашам.
Я взял пролетку и направился к пассажирским залам. Через полчаса я был на борту «Кронпринцессы Сесилии», которую лоцман медленно направлял вниз по Эльбе.
Тем временем господа из Гамбургского окружного суда громко проклинали меня. Я, конечно, тоже ругался. И в чем я неправ? Что это за город Гамбург, в котором можно точить карандаши только ценой большого риска?..

Оригинальная коллекция

Мими Кнеллер сделала колоссальную, прямо-таки баснословную карьеру. Еще только год назад она служила кельнершей в достаточно скромном, второстепенном кафе и зарабатывала гроши, выживая на те деньги, которые ей перепадали от посетителей. А перепадало немного, ибо главный контингент посетителей – студенты и начинающие артисты – был народ небогатый.
Но вот привалило настоящее счастье.
Какой-то лейтенант устроил ей буйную сцену ревности, и ее возражения довели несчастного до того, что он выстрелил в нее из револьвера. Придя в себя спустя минуту и ужаснувшись содеянного, он выпустил вторую пулю, но уже в себя. В то время как Мими была только легко ранена в руку, лейтенант был убит наповал.
Верный инстинкт тотчас же подсказал Мими, что ей надлежало делать: она с воем бросилась на труп лейтенанта, которого вдруг полюбила страстно и незабвенно.
Покойного решили перевезти на родину, и Мими явилась на вокзал в очаровательном трауре. Ей вторично улыбнулось счастье. Утешитель недолго заставил себя ждать: он явился в лице барона Гогенталя, который с вокзала увез с собой безутешную девушку в далекое путешествие.
Красивый барон не замедлил вернуться, без Мими. Она же вернулась в Мюнхен спустя год. Теперь она звалась уже не Мими Кнеллер, а Миа Ле Фракас. Вместе с собой она привезла тетку, французскую камеристку и туго набитый кошелек. За это время она успела побывать в Баден-Бадене, Интерлакене и Ницце. Из Ниццы, вместе с одной из своих новых приятельниц, она заглянула в Париж.
Мими удивительно быстро усвоила себе все законы и особенности своего нового положения. За границей было превосходно, но ее тянуло к родному Изару, и она охотно согласилась на предложение молодого атташе, прикомандированного к мюнхенскому консульству.
У Мии Ле Фракас была очаровательная вилла на Кейтштрассе. Там она принимала избранное общество: офицеров, художников, юристов и писателей. Только студенты не имели к ней доступа. Миа была обворожительна и обращалась с приглашенными с редким тактом, протежировала молодому, начинающему художнику, устраивала музыкальные, литературные и художественные вечера и с апломбом беседовала на самые разнообразные темы. У нее часто бывали парижские и нью-йоркские подруги и знакомые.
На очередной выставке ее портрет был всеми признан наилучшим. Ее автомобиль считался самым скорым во всей Баварии. Со времен Лолы Монтес ни о какой другой женщине в Мюнхене не говорили так много, как о Мими. Ее знали все уличные мальчишки. Любая красотка с Кауфингерштрассе могла бы перечислить ее наряды. Все кельнерши рассказывали анекдоты и шутки про нее, и каждому настоящему мюнхенцу был знаком последний уголок ее виллы, равно как и ее сердца.
Но про одну весьма характерную подробность, кроме меня, никто не знал. Не желая напрасно возбуждать любопытство моих сограждан, немедленно сообщаю эту подробность ко всеобщему сведению.
У Мии оказалась особого рода страсть: она коллекционировала пуговицы.
Я лично знавал одну женщину, Аспазию, которая коллекционировала волосы своих любовников. На всю Флоренцию славилась ее бесподобная коллекция каштановых, черных, белокурых и белоснежных прядей. Другая красотка, проживавшая в Берлине, располагала собранием всевозможных иностранных и отечественных монет, даренных поклонниками, воздыхателями и обладателями. На каждой монете было выгравировано имя подарившего ее. По этим моментам можно было судить о космополитических наклонностях моей доброй знакомой. Черноволосая Элен Брункгорст, известили всему Амстердаму, владела шкафом, переполненным носовыми платками всевозможных образцов и тканей, начиная с грубого холста и кончая тончайшим шелком. Каждый платок был снабжен монограммой; на многих же, кроме того, были гербы и короны – изящные, о семи – девяти зубцах.
Что же касается Мии, то она не коллекционировала ни волос, ни монет, ни носовых платков. Она собирала пуговицы. Да, именно так – пуговицы!
Ни один из ее любовников не догадывался об этом, потому что она не обращалась с просьбой оставить ей на память пуговицу. Нет, она тайно похищала ее в самый разгар любовных ласк. Как можете себе вообразить, это не очень-то сподручно, так что теперь эта миссия возлегла на плечи ее камеристки, мадемуазель Сюзон. От этой Сюзон я и узнал про тайную страсть милой Мии. Сюзон родилась на Монмартре, и я знавал ее еще девочкой, продававшей фиалки возле излюбленного мной кабачка; так что я оказался единственным из знакомых Мии, которому Сюзон открыла великую тайну.
Произошло это следующим образом. Вчера я должен был пить чай у Мии, но, несколько запоздав, явился тогда, когда хозяйка вместе с гостями куда-то уехала. Я был очень зол и стал ругаться. Вдруг меня окликнула Сюзон:
– Si vous êtes bien gentil, je vous dirai quelque chose.
– Quoi done?
Она рассмеялась:
– Ah – le secret, le secret! – И она потащила меня в будуар своей госпожи, где открыла шкаф и высунула один из ящиков. – Madame a oublie la elef – tiens la, tiens la… – Она то и дело срывалась на легкий мелодичный смех.
Я взглянул и увидел множество кружков, обтянутых красным, голубым, желтым и зеленым шелком. К каждому кружку была тщательно пришита пуговица от брюк. Я вынул наружу одну пуговицу и прочел на ней следующее: For gentlemen. Для меня не было никаких сомнений, что она принадлежала кельнеру! На второй я прочел: «Т.Д.А. и Ф. – Г.С.О.», что явно означало: «Торговый Дом Армии и Флота, Германский Союз Офицеров». Ясно было, что в свое время эта пуговица принадлежала лейтенанту – возможно, как раз тому, что своим роковым выстрелом в голову устроил Мими Кнеллер большое счастье.
Была и роговая пуговица – того сорта, которые обычно носят студенты. «Габриэль Шелгорн», – красовалось на ее соседке. Первый мюнхенский портной… не иначе, банкир!
На довольно-таки грязной медной пуговке я прочел: «Фриц Бласберг. Терлсберг и братья». Да тут помощник и граф! Ничуть не хуже поклонников Элен Брункгорст… Made in Germany, – гласил девиз следующей пуговицы, которая в свое время украшала брюки сына Альбиона, не иначе!
Была там еще одна пуговица, которую я тотчас же признал…
– Voyez, le votre! – с ехидным смехом воскликнула Сюзон.
Мне стало стыдно за мою скромную, почти что жалкую добавку к этой оригинальной коллекции – бедняга совсем затерялась в столь пышном обществе. Пуговиц было так много, что вы не поверили бы мне, если бы я стал вам перечислять все, но тот, кто хоть немного знает меня, поймет – мне нет причин лгать.

Почему Арно Фальк влюбился

Арно Фальк, обладатель прекрасного имени, фиолетового галстука, канарейки, бинта для усов, цитры и многих других полезных и хороших вещей; Арно Фальк, приказчик торгового дома «Микфет и сыновья» (лесная торговля), двадцати четырех лет от роду, светловолосый, голубоглазый; Арно Фальк, у которого нос, рот, подбородок обыкновенные, особых примет, как говорится, нет…
Арно Фальк, безбедный человек, безупречно честный, смышленый, преданный своему делу, солидный, домовитый, добрый, немного застенчивый…
Арно Фальк, холостяк, не отбывший воинской повинности, не привлекавшийся к судебной ответственности, не имеющий орденов и других знаков отличия…
Арно Фальк сегодня является героем, о котором не перестает говорить весь Обернгейм. И небезосновательно! Этот достойный молодой человек обручился… с самой Христиной Потгарт, старшей дочерью Филиппа Потгарта!
Как же так? – можете спросить вы. Обручился Арно Фальк, самый скромный и застенчивый из молодых и бракоспособных обернгеймцев? Он, кто ни за что не отваживается пригласить девушку на танец? Кто двадцать раз на день густо краснеет без всякой видимой причины и стесняется всех и каждого?
Никто не мог понять, что приключилось с этим примерным юношей, а факт оставался фактом. Стало известно, что в субботу вечером Арно Фальк сделал любовное признание фройляйн Христине Потгарт. В воскресенье, в 12 часов дня, он говорил с ее родителями, а во вторник помолвка получила публичное оглашение.
После всего того не оставалось места сомнениям. Но…
Обернгеймцы всегда были большими поклонниками этого маленького союза «но». Теперь они вопрошали:
– Но… Но каким образом все произошло?
В то время Обернгейм насчитывал 9730 душ населения, что обеспечивало наличие 9730 различных мнений. Правда, я несколько увлекся. Обернгеймские молокососы (ну, то есть грудные дети) не имели собственного мнения, а ввиду того, что обернгеймцы очень долго оставались, по сути, молокососами, мнений было меньше, чем жителей. При всем том было великое множество всевозможных кривотолков насчет того, что именно заставило Арно Фалька сделать предложение Христине Потгарт.
Смущало следующее: Христина недавно праздновала тридцатилетие со дня рождения и, значит, была на шесть лет старше своего жениха. Она была на хорошем счету в городе, и юнцы вроде Арно Фалька относились к ней с большим почтением. Безобразна?.. Нет, безобразной она не была, но и хорошенькой при всем добром желании ее нельзя было назвать. Она носила пенсне – строго говоря, только по воскресеньям, будучи в церкви, она вооружалась пенсне, и злые языки утверждали, что при этом она оглядывалась по сторонам, желая показать всем, какая она вся из себя важная и серьезная.
Подруги очень любили Христину, когда она бывала с ними. В противном случае, то есть на расстоянии, они любили ее гораздо меньше. Одно можно утверждать: все обернгеймцы сходились во мнении, что эта почтенная во всех отношениях девушка никогда не выйдет замуж.
– Потому что, – говорили они, – надо сперва с ума сойти для того, чтобы сделать предложение этой облезлой кошке.
Правду сказать, два-три таких сумасшедших нашлось, но в последнюю минуту ими овладевал такой ужас, что, рискуя неприятностями, они отказывались от своего намерения.
В этом-то и заключалась вся загадка. Подумайте только, юный, начинающий свою жизнь Арно Фальк сделал предложение Христине Потгарт! У ягненочка хватило львиной удали сказать про свою любовь, а дикая гиена с ангельским смиренномудрием приняла эту любовь и дала свое согласие на брак!
– Пойми, кто может! – провозгласил городской судья после того, как один провизор в продолжение получаса излагал ему свои взгляды на этот замечательный брак. В сущности, судья так же мало понимал во всем этом деле, как и до столь длительного разговора.
Три недели не переставали говорить об Арно Фальке в связи с Христиной Потгарт. Неизвестно, сколько времени это прослужило бы еще темой для разговоров, но как раз подоспело банкротство купца Ролова, и сплетники получили свежую пищу. Кто знает, не случись банкротства, быть может, любознательные обернгеймцы до сих пор не оставили бы в покое несчастного, трижды несчастного юношу. Но, к счастью, Ролов вылетел в трубу; вполне естественно, что каждый порядочный обернгеймец думал и рассуждал только об этом событии.
Я, право, не знаю, интересует ли обернгеймцев в настоящее время история любви Арно Фалька.
– Ведь это случилось так давно… Целых два года назад! – могу я услышать – и нахожу, что по-своему мои оппоненты правы.
Но меня лично такое возражение нисколько не смущает. Я передаю историю вовсе не для того, чтобы потешить моих милых сограждан; я рассказываю ее для себя и для некоторых добрых друзей. Уж я таков!
Но прежде всего считаю своим нравственным долгом поведать, каким образом я открыл истинную подоплеку этого дела.
Все произошло следующим образом. В то незабвенное время я работал в качестве секретаря у нашего городского судьи, и все слухи, волновавшие обернгеймцев, одинаково волновали меня – возможно даже, что в большей мере. Подобно всем остальным, и я горел желанием узнать историю и внутреннюю сторону этой любви. Я решил про себя так: надо думать, что и Арно Фальк, и Христина Потгарт одинаково знают про события и про обстоятельства, предшествовавшие критической минуте. Знают только они, и никто больше! Отсюда следует, что только у них я могу добиться истины.
Обратиться за разъяснениями к Христине – такой шаг был, пожалуй, слишком рискованным. И я решил попытать счастья у Фалька. Я познакомился с ним, довольно близко сошелся, даже подружился, и наша дружба продолжалась целых три недели, вплоть до того дня, когда он открыл мне свою тайну. Только тогда остыла наша связь, уж слишком я грубый и непосредственный человек! Очень жаль! По-моему, неделикатнейшее дело – то, что я во всеуслышание передаю правду. Ведь я страшно компрометирую этого доброго, милого Арно! Это просто возмутительно с моей стороны, но что ж тут поделать? Уж я так создан, что ничего не могу таить про себя. Необыкновенно открытая натура!
Я убедительно прошу Арно Фалька извинить меня. Я тем более достоин извинения, что сам сознаюсь в своем поступке. Нехорошо и то, что я не счел нужным передать рассказ под вымышленными именами, но вряд ли какие-либо другие имена, кроме «Арно» и «Христины», так характерны для этого происшествия. Для того чтобы хоть несколько загладить свою огромную вину, я позволю себе дать вам благой совет: не водите знакомства с писателем, с писателями вообще. Я лично воздерживаюсь. Препоганый, доложу я вам, народец!
Ну, теперь-то я могу приступить к рассказу.
Надо вам знать, что мне стоило немалых трудов и терпения добиться откровенности Фалька. Как я ни старался, как ни хитрил, Фальк не поддавался. И это вовсе не потому, что он догадался, куда я, собственно говоря, гну. Ничего подобного! Он вообще так мало говорил, так волновался в моем присутствии, что я ничего не мог от него добиться. С таким субъектом можно было устроиться только в том случае, когда он выпивал. Но заставить его выпить оказалось еще труднее! Как я узнал, он позволял себе такую непристойность только один раз в году: в день рождения императора. Пришлось ждать этого дня. Господи, на что только не пойдет охотник, гонящийся за дичью! По такому поводу я сам решил напиться.
Наступил давно ожидаемый день, и я выпил во имя кайзера и отечества – выпил вместе с Арно Фальком. Мы сидели рядом, точно самые закадычные друзья.
– Prosit, Арно!
– Prosit, доктор!
– Арно, нам до зарезу необходимо выпить еще бутылочку. Позвольте мне, милый друг, поставить еще! Та-а-ак, прошу вас…
Конечно, этому скромному человеку очень льстило, что такой влиятельный в городе и окрестностях чиновник, как я, доктор обоих прав, секретарь городского судьи, известный жиголо и далее по списку, держится с ним так просто и добивается его дружбы. Арно почувствовал себя совсем другим человеком. Мы распечатали еще бутылочку, выпили на брудершафт, и я на радостях взял еще и шампанского, ибо пользовался у хозяина погребка неограниченным кредитом.
Арно пил, Арно пьянел. И я пил, и я пьянел, но, в отличие от моего нового друга, ничем не проявлял своего состояния. Привычка – вторая натура!
– Ну а теперь, Арно, мы выпьем за здоровье твоей невесты! – сказал я. – За здоровье прекрасной дамы твоего сердца!
– За здоровье… – меланхолично произнес Арно и выпил.
– А известно ли тебе, Арно, что я сам очень и очень долго носился с мыслью сделать любовное признание твоей нынешней невесте?
– Нет, милый, об этом мне ничего не известно!
– Как же!
И я пустился в лихое заливание. Я стал говорить о том беспримерном впечатлении, которое всегда производила на меня Христина, о единственной прогулке с ней в темную, страшную ночь, о своих страданиях духа и о многом другом, известном лишь одному Богу…
– Все было бы хорошо, да вот силы воли не хватило… И, признаться, я до сих пор не могу постичь, как это у тебя хватило мужества… Пусть обернгеймцы говорят все что им угодно, но, на мой взгляд, ты – отважный и храбрый мужчина! Да!
– Вы думаете… ты думаешь?
– Ну конечно! Не только я – все удивляются твоей силе духа. Мало того, все голову ломают себе над вопросом: как это случилось? Я тоже ничего не понимаю.
– Собственно говоря… тут не было ничего странного…
– Знаешь, что: давай еще по одной! Как-никак день рождения кайзера всего раз в году! Кельнер! Ну и пока мы ждем, расскажи же мне!
– Ты, ты очень хо-хороший человек! Я хочу тебя все рассказать. Но ты должен пообещать, что больше никому об этом не расскажешь.
– Да чтобы я?.. Это просто оскорбительно с твой стороны говорить такое! Само собой разумеется, я сохраню твою тайну!
– Прошу… простите… прости, я не хотел тебя оскорбить!
– Хорошо, Арно. Я клянусь тебе, что буду держать свой рот на замке. Я клянусь тебе… Погоди-ка, а чем я могу поклясться?
– Это совсем необязательно!
– И все же я клянусь тебе бренными костями своей прабабки. Для тебя это достаточно священно?
– Достаточно, – неожиданно серьезно произнес Арно. Он прокашлялся, сделал еще один глоток, после чего откинулся на стуле и, уставившись на меня, прошептал: – На самом деле это было не мое решение.
Я об этом догадывался, но все же изобразил удивление:
– Нет? Тогда чье же?
Арно задумался, а затем возразил:
– Нет, конечно, сделать предложение я решил сам.
Вот теперь я по-настоящему удивился. Я спросил:
– Так как же это понимать?
– Ну, я бы не принял такое решение, если бы не обстоятельства.
– Хм? То есть что-то очень сильно повлияло на твое решение?
– Да, – ответил Арно. – Я бы не принял такое решение, если бы не выпил так много.
– Что, Арно, в момент признания ты перепил?
– Можно сказать и так, но не вусмерть пьян, я вполне гладко соображал.
– Значит, ты просто зарядился храбростью?
– Храбростью? Нет, храбрости не было совсем – скорее уж наоборот.
– Ты боялся?.. Значит, ты сделал предложение из страха?
– И страха не было! Я сделал предложение… по нужде.
– Ничего не понимаю, Арно. Ты ведь совсем не нуждаешься. Ты очень недурно зарабатываешь, имеешь кой-какие средства. Долгов у тебя никаких, место верное и положительное…
– Я сделал предложение не по внешней необходимости, а по внутренней.
Загадочный тон Арно сбивал меня с толку. Его толкнула необходимость? Но какого рода? И в чем? Я столкнулся с самой настоящей психологической загадкой.
– Но я тебе все расскажу как на духу. Случилось это так…
Да, господа, случилось это так.
Христине для каких-то домашних работ понадобилась особого рода доска, и с этой целью она отправилась в лесную торговлю «Микфета и сыновей». Арно Фальк обещал ей приготовить доску нужных размеров и вида и вызвался лично доставить заказ в ближайшее воскресенье. Так как Христина готовила родителям сюрприз, то попросила Фалька доставить ей доску в послеобеденное время, когда никого, кроме нее, дома не будет. Никто не должен был знать про готовящийся подарок.
– Придите часа в три, или даже немного раньше, – сказала Христина. – Я очень прошу вас некоторое время гулять около нашего дома и ждать до тех пор, пока все наши не уйдут. Как только они дойдут до ближайшего угла, вы скорей ко мне! Это будет вернее всего. Пообещайте мне сделать так!
Нечего говорить о том, что добросердечный Арно дал на все свое согласие.
На следующий день, в половине третьего часа, он был уже на Якобштрассе. Он ждал, ждал, ждал, но никто не выходил из дома Филиппа Потгарта. Тогда Арно отправился в ресторанчик, находящийся на противоположной стороне, сел у окна, заказал чашку кофе и стал следить за обстановкой с другой стороны улицы. Дом Филиппа Потгарта словно вымер, и, устав ждать, Арно заказал вторую чашку кофе. Вокруг него никого не было, и он невольно задумался над тем ответственным положением, в котором он нежданно-негаданно очутился. Он только теперь вспомнил, что вчера обещал Христине придумать какое-нибудь оригинальное выражение для поздравления. Совершенно испарилось из головы! Необходимо что-нибудь этакое измыслить, ведь девушка, надеясь на него, сама наверняка ничего не придумала. Он вынул из кармана записную книжку и задумался над подходящим выражением:

«Счастье и фарфор – одинаково легкие, одинаково непрочные!»

Поначалу ему понравился этот афоризм, но тотчас же показался неподходящим для радостного, высокоторжественного дня. Зачем огорчать стариков, которым, быть может, и без того несладко жилось?

«Счастье придет, радость принесет!»

Это было лучше, но все же не подходило, потому что Христина хотела выжечь на дереве что-то очень оригинальное. А такие надписи можно прочесть в каждом доме на всех полотенцах, подстаканниках и тому подобном.
Арно напрягал свои мыслительные способности, но все было напрасно. Фантазия окончательно отказывалась работать, и в волнении наш герой заказал бокал пива, который залпом выпил. Тогда он заказал второй бокал в надежде, что это возбудит его творчество. Однако он не забыл свое главное дело и время от времени поглядывал наружу, выжидая момент, когда семья Потгартов отправиться на гулянье.
Пробило три часа… половина четвертого… четыре… Фальк все еще сидел на том же месте и пришпоривал свою упрямую фантазию. Выражения с каждой минутой становились все избитее и банальнее, и это не на шутку раздражало Арно. Для того чтобы успокоиться, он выпивал бокал за бокалом. Но все было напрасно. И волнение не проходило, и фантазия не работала.
Наконец в половине пятого распахнулась заветная дверь напротив, и на пороге появился господин Филипп Потгарт в сопровождении супруги, фрау Фредерики Потгарт, урожденной Дакерль, и пяти малолетних Потгартиков обоего пола. Филипп Потгарт очень галантно предложил своей супруге руку, и вся почтенная семейка тронулась в путь.
– Кельнер! – крикнул Арно Фальк. – Сколько с меня?
– Кофе – пятьдесят пфеннигов, пиво – марка двадцать, итого марка семьдесят!
Арно с растерянным видом усмехнулся, расплатился, взял свою дощечку под мышку и вышел на улицу. Он несколько раз прошелся вверх и вниз по улице с целью подышать свежим воздухом и набраться духа, затем перешел на другую сторону и вошел в дом, где жила Христина. Он позвонил, и служанка открыла ему дверь. Он отдал свой товар, а вместе с ним и листки, вырванные из записной книжки, испещренные подходящими выражениями для поздравления.
– Пожалуйста, передайте это фройляйн Христине… и также мой поклон. Я – Арно Фальк, так и скажите.
Но судьба решила иначе и не допустила, чтобы он подобным образом ушел из дома Христины Потгарт. Христина самолично выбежала из комнаты, перегнулась через перила и крикнула:
– Прошу, господин Фальк, поднимитесь наверх ко мне! Мы выпьем чай и, кстати, поговорим о подходящем выражении. Не заставляйте себя просить – пожалуйте сюда!
Арно пытался что-то произнести и отклонить лестное предложение, но его тотчас оставило самообладание, и он стал покорно подыматься вверх по лестнице. В эту минуту он был похож на провинившегося школьника, который с поникшей головой направлялся к строгому учителю.
– Господин Фальк, позвольте еще чашечку? Не могу же я допустить, что вы пьете одну чашку! Пожалуйста! А теперь скажите мне, на каком выражении вы остановились?
Арно Фальк изрек несколько подходящих афоризмов, но тут же по виду Христины понял, что они далеко не так хороши, как казалось. Он с удовольствием поднялся бы и ушел, да не знал, как приличнее устроить это. Наконец судьба решила прийти к нему на помощь. Явилась потребность интимнейшего и «внутреннейшего» свойства. Для того чтобы все уразуметь, необходимо припомнить, что за обедом он выпил два стакана воды. Затем две чашки кофе. Восемь бокалов пива. И теперь четыре, нет, пять чашек чаю…
Арно Фальк был всего лишь человек!
Создалось очень критическое положение. Снова он призвал на помощь всю свою фантазию, но не мог придумать, под каким удобным предлогом отретироваться. Ничего не мог придумать, ровно ничего! К тому же на него плохо действовала насмешливая улыбка Христины.
– Господин Фальк, почему это вы не можете усидеть на одном месте? Куда же вы от меня торопитесь? Нет, я не отпущу вас до тех пор, пока не поможете мне найти подходящие слова. Ведь вы – мужчина!
Ах, господи, если бы только он мог придумать хоть что-нибудь!
Арно было ясно как божий день, что в создавшемся положении он не придумает ничего оригинального. Он напрягал мозг, напрягал память, процитировал все знакомые стишки, но все это нисколько не удовлетворяло Христину. То было слишком коротко, а то – слишком длинно. Одно казалось больно традиционным, а другое – слишком уж «модерн».
Ах, бедный, бедный Арно!
Есть анекдот о том, как маршал Макдональд, один из величайших полководцев всех времен и эпох, в подобном состоянии дошел до гениального стратегического маневра. Наполеон I вместе со своими сподвижниками провел несколько дней над выработкой наступательного плана действий. Все предлагаемые проекты он отвергал, и настроение его ухудшалось с каждым новым и никуда не годным предложением. Во время одного слишком долго затянувшегося заседания маршал Макдональд ощутил настоятельную потребность в том, чтобы отлучиться на пару минут. Однако это нелегко было сделать! Император и без того почему-то гневался на него и за такое непочтительное отношение к важному вопросу, наверное, прогнал бы его из действующей армии. И вот тут-то внутренняя потребность породила гениальную идею. В продолжение каких-нибудь пяти минут Макдональд развил такой план военных действий против Австрии, что Наполеон I от изумления раскрыл рот. После того заседание было немедленно закрыто, и несчастный маршал мог отправиться по своим личным делам.
– Оказывается, я до сих пор ошибался в этом плуте! – воскликнул император.
Итак, Австрия многими политическим конъюнктурами обязана исключительно тому факту, что некий французский генерал выпил лишку. Так же и Арно Фальк своей любовью обязан только тому, на первый взгляд незначительному обстоятельству, что выпил много кофе, пива и чаю. Все его помыслы и чувства, вся фантазия и творческие способности – все встрепенулось и стало лихорадочно работать в одном направлении: «Каким образом мне отсюда выбраться!» Вот когда случилось то, чего никто и никак не мог ожидать.
Арно Фальк признался в любви фройляйн Христине Потгарт.
Предложение было сделано без всяких подготовок, в полном смысле экспромтом. Он поставил пустую чашку на стол и бросил последний, безнадежный взгляд на дверь.
Христина спросила его:
– Но почему вы так торопитесь? Странно, господин Фальк, что вы все ерзаете на стуле… Вы, может быть, нездоровы? Что с вами?
И тогда ответил Арно Фальк:
– Фройляйн… все это потому, что… что… я люблю вас, фройляйн… Да, я безумно влюблен в вашу особу.
– Что-о-о-о? – воскликнула Христина, округлив глаза. – Что вы сказали?
Все это случилось так неожиданно, так внезапно, что она растерялась и не знала, что ответить несчастному юноше. В правдивости признания молодого человека у нее не было основания сомневаться, ибо в глазах Арно Фалька светилась такая мольба и он был так беспомощен, что великодушная девушка тут же на месте прониклась к нему сочувствием. К тому же она в одно мгновение оценила Арно как жениха и решила, что для нее он блестящая партия, о которой и мечтать нельзя было…
– Господин Фальк… – тихо начала она.
– Я могу надеяться? – полон отчаяния, вопросил Арно Фальк.
Вопросил – и вскочил со стула.
– Поговорите…
– Да-да, завтра же я переговорю с вашими родителями, – сказал он. – До свидания, фройляйн Христина.
Точно сорвавшись с цепи, он ринулся к двери, кубарем скатился со ступенек и вышел на улицу… Слава богу, на землю уже опустилась благодетельная ночь. Было темно. Дул нежный бриз…
Арно Фальк был человек слова. Не позже следующего дня он явился в дом своей избранницы и переговорил с герром Филиппом Потгартом и его женой фрау Фредерикой Потгарт, урожденной Дакерль. Спустя несколько дней была оглашена помолвка.
Вот почему и как Арно Фальк стал женихом.

Призрак Раммина

Придя домой на обеденный перерыв, доктор Генрих Фридель увидел, что глаза его молодой супруги полны слез. Он, конечно же, поинтересовался, в чем же причина, и она протянула ему письмо, полученное от матери:

«Моя дорогая дочурка Лотта!
К сожалению, вынуждена передать тебе одни только скорбные вести. Страховое сообщество отказывается возмещать нам ущерб, причиненный градом, так как наш папочка, повздоривший с инспектором, не произвел последний взнос. Наша экономка уволилась и собирается выйти замуж в городе. Наш гнедой переутомился в поле и повредил задние копыта и теперь с перевязью должен стоять в конюшне. Еще и дождь льет не переставая, и вся кукуруза лежит на земле. Одни печали да заботы. С продажей Раммина тоже ничего не выходит. О цене, наверное, еще можно было договориться, папочка запросил всего 500 000 марок. Однако господин покупатель, уже наслышанный о нашем страшном привидении, изъявил желание провести одну ночь в гостиной. Утром он поспешно уехал и после написал отцу, что ни при каких обстоятельствах не купит у нас Раммин. Это уже третий! Какое горе, мне кажется, мы никогда не избавимся от Раммина! Хотя твой брат Вилли думает: это даже хорошо, что сделка не состоялась, раз цена была такой несущественной. Однако я была бы несказанно рада, если бы мы с отцом могли наконец уехать. Нам все сложнее покрывать расходы. А Вилли нужно столько денег, чтобы пойти в кирасиры, просто ума не приложу, где их достать. Не могла бы ты, Лотта, поговорить со своим мужем? Быть может, он даст залог за Раммин. Немного, всего 80 000 марок. Это совершенно безопасно. Пожалуйста, попытайся и напиши мне как можно скорее, возможно ли это. С самыми сердечными материнскими пожеланиями тебе и твоему супругу.
Твоя несчастная старая мать».

– Хочешь знать, что я обо всем этом думаю, Лотта?
Она кивнула.
– Во-первых, господин, собиравшийся купить Рам-мин, настоящий осел, если готов был выложить за него целых пятьсот тысяч марок. Во-вторых, твой братец Вилли еще больший осел, если воображает, что твой отец сильно занизил стоимость этой развалины. В-третьих, я буду полным ослом, если дам твоему отцу за этот бесполезный замок еще восемьдесят тысяч марок залога.
– Генрих!
– Думаешь, я неправ? Я уже справлялся о стоимости Раммина, когда два года назад давал твоему отцу залог. Говорю без преувеличения, он не стоит и ста тысяч талеров, так как развалился практически до основания. К тому же на нем около двухсот тысяч марок ипотечного кредита. И остается сто тысяч марок активов. При этом твои отец и брат любят жить на очень широкую ногу. Их годовые расходы не обходятся меньше чем в пятьсот тысяч марок!
Лотта разрыдалась.
Муж ласково провел рукой по ее волосам:
– Послушай, Лотта, мы ведь собирались съездить в Египет на две недели. На самом деле я не против, если мы проведем это время в Берлине или еще где-нибудь. Может, нам стоит поехать в Раммин? Может быть, мы там сможем чем-то помочь?
– Нужно немедленно отправить телеграмму!
Следующим вечером они уже были на месте. Фрау фон Раммин сияла, залог казался ей уже делом решенным.
– Как хорошо, дети, что вы приехали. Мы весь день работали, чтобы все приготовить. Вам стоит расположиться в большой комнате в передней части дома.
– Прошу меня извинить, дорогая теща, но мы бы предпочли комнату под чердаком.
– Под чердаком? Рядом с привидением? Вы ведь это несерьезно, Генрих!
– Совершенно серьезно! Прошу вас подготовить нам именно эту комнату, потому что мы с Лоттой совсем не хотим пропустить встречу с этим призраком, когда он появится.
Лотта собрала все свое мужество:
– Да, мама, подготовьте для нас именно эту комнату.
После обеда Фридель подозвал к себе шурина:
– Скажи-ка, Вилли, а давно этот призрак обитает в Раммине?
– Несколько лет!
– И ты в него веришь?
– Сегодня ночью ты сам в этом убедишься.
– Он обитает в эркерной комнате?
– Нет.
– Нет? Где же тогда?
– В комнате над ней. Но в эркерной комнате его хорошо слышно.
– Ты там хоть раз ночевал?
– Конечно, дважды. Около года назад. Сперва один и на следующую ночь в компании товарища.
– А комнату ты перед этим осмотрел?
– Да. До мельчайших подробностей. Это кладовая. Остальные комнаты наверху либо почти пустуют, либо заполнены различной утварью и старой мебелью. Эта же комната абсолютно пуста. По-видимому, раньше ее использовали для сушки белья. Там от стены к стене тянутся какие-то перекладины и веревки.
– А ты не думал, что шум привидения – это проделки дворни?
– Определенно нет! После того как я уже однажды переночевал в этом доме, мы с моим товарищем добросовестно осмотрели каждый угол этой комнаты. После этого я запер комнату, а для пущей надежности перекрыл дверь задвижкой с висячим замком. Кроме того, мы закрыли замочную скважину и на двери, и на замке бумагой, которую залепили своими гербовыми печатями. То же самое мы проделали и с дверью, ведущей на лестницу, по которой можно подняться в эту комнату. Поэтому проникнуть туда незамеченным было бы попросту невозможно!
– А если предположить, что кто-то влез в окно?
– Исключено! Стена слишком гладкая, и такую высокую лестницу во всем Раммине не найти. Кроме того, мы заметили, что окно той комнаты располагается прямо над окном эркерной комнаты. Может, захочешь как-нибудь сам попробовать подняться?
– Нет необходимости. Предполагаю, мне удастся обнаружить не больше, чем тебе! Еще кое-что: а призрак всегда там?
– Нет-нет. Некоторые его совсем не слышали. Возможно, они просто спали слишком крепко. Надеюсь, вам также повезет!
Генрих и Лотта легли рано. Суета на вокзале и тряска в вагоне очень их утомила, они сразу уснули.
Неожиданный толчок разбудил его – это была жена. Она, выпрямившись, сидела на постели, лунный свет, пробивавшийся в окно, озарял ее бледное от страха лицо.
– Слышишь?
Он рывком сел, стряхнул с себя сон и прислушался. Какое-то мгновение все было тихо. Но тут что-то зашипело, засвистело и зазвенело в ушах.
– Нет никаких сомнений, – проговорил он, – это прямо над нами, Вилли был прав.
Снова на мгновение все стихло. А затем снова раздался характерный свист и такой звук, будто кто-то волочил плащ, чьи полы хлопали друг о друга. Неожиданно между ними вклинились менее отчетливые, но резонирующие отзвуки.
Хлопки и шорохи все усиливались, но пола, казалось, никто не касался. Кто-то перемещался с бешеной скоростью, но явно по воздуху.
Фридель вскочил с кровати и начал быстро одеваться. Вдруг он услышал громкие дребезжащие смешки, потом еще раз и еще. Как будто группа детей не могла удержаться и уже захлебывалась от смеха. И на фоне этого жуткого хихиканья – все тот же звон, шорох, шипение, свист, похлопывание, ропот и шелест.
А теперь совершенно отчетливо еще и смачный поцелуй и оглушительный хохот.
– Да там просто какая-то оргия! – воскликнул он. – Страшнее и быть не может!
А шум с каждой минутой все усиливался – смех, хихиканье, вздохи, вопли, топот. Все сливалось в одну дьявольскую какофонию.
– А ведь примечательно, что шагов не слышно, – начал рассуждать Фридель.
Он полностью оделся и взялся за канделябр и сапоги.
– Что ты собираешься делать? – вопросила Лотта.
– Пойти и посмотреть, конечно же! Ты со мной?
Она затряслась от страха.
– Хотя бы возьми с собой револьвер!
– Зачем? Для этой веселой компании и сапога будет достаточно!
– Останься!
– Милая, ну что за глупости!
Он вышел.
Лотта слышала, как он поднимался по лестнице, как отпирал дверь, закрывающую еще один лестничный пролет. Цок, цок, цок…  постукивали его шаги все глуше, чем выше он поднимался. Потом она еще раз услышала отчетливо… он был уже наверху, у самой двери в комнату, и подбирал ключ.
От страха на лбу ее выступили капли пота. Исступленная пляска там, наверху, стала еще громче – дикая, безумная. Только бы он поскорее вернулся, только бы вернулся.
Она пыталась молиться, но не могла вспомнить и слова.
– Генрих, Генрих!
Она вскочила с кровати и уже было повернула к двери. Наверх. Помочь ему.
Но ноги ее не слушались, голова закружилась. Она опустилась на стул.
Бух!  Послышался оглушительный грохот. Он конечно же топтался у двери и не мог найти ключ. Шлеп, шлеп … раздавались его тяжелые шаги.
Только бы он поскорей вернулся. Снова грохот, и дверь наконец распахнулась. Теперь его шаги раздавались прямо над ней. Со всех сторон его окружили эти ужасающие звуки. Повсюду! Повсюду!
Его уже не спасти.
Она заткнула уши и разразилась истерическими рыданиями.
Но как только она решилась поднять глаза, она увидела перед собой супруга.
– Что с тобой, милая?
Она встала, обвила руками его шею и начала покрывать поцелуями!
– Не так сильно, Лотта, ты ведь раздавишь малыша призрака. Я принес его с собой. Здесь под сюртуком. Там таких шутников множество! – И он показал большую серую горлицу. – А другие могут продолжать веселиться, они нам не помешают. Ваши призраки Рамми-на, Лотта, лунатики. Это их особенность. Твой папуля разрушил птичники снаружи, и один находчивый самец, видимо, решил поселить свою стаю в комнате для сушки белья там наверху. Очень благоразумное решение. Там множество перекладин и канатов от стены к стене. Единственное, что бедные пташки не смогли учесть, – прямое попадание лунного света. Поэтому стоит только взойти полной луне, как пернатые превращаются в одержимых и воспроизводят эти душераздирающие звуки, которые не что иное, как хлопанье крыльев и курлыканье. Слышишь теперь, Лотта?
Уже на следующее утро, собираясь к родителям на завтрак, она смеялась:
– Как же обрадуется матушка, когда узнает, что мы разоблачили призрака Раммина. Теперь мы сможем продать это место!
Фридель на секунду задумался.
– Лотта, пожалуйста, лучше не упоминай об этом: расскажешь матушке, и завтра все соседи узнают, чего на самом деле стоит знаменитый призрак Раммина. А ведь это его главная достопримечательность. Вместе с призраком у твоего папули еще есть возможность избавиться от замка с выгодой для себя, без него он точно не получит ни гроша.
Родители уже приступили к завтраку.
– Ну что, слышали призрака?
– Да, – ответила Лотта.
– Уверены?
– Все именно так, как ты мне рассказывал.
Тут вмешался Фридель:
– Дорогой тесть, вы, кажется, намеревались продать Раммин!
– Да, как только найду покупателя.
– Папочка готов уступить его всего за пятьсот тысяч марок, – осторожно вставила госпожа Раммин.
– Гроши! – фыркнул Вилли.
– Я заплачу восемьсот тысяч марок! Вычтем сумму залога, которую вы просили. Итого будет семьсот двадцать тысяч марок. Если вы согласны с этим, то пошлите за нотариусом, я хотел бы как можно скорее вступить в права владельца, равно как и аннулировать все остальные займы.
Фрау фон Раммин расцеловала дочь и зятя, а старик пожал ему руку.
– Не так-то и много, – вставил Вилли.
Оставшись наедине с супругом, Лотта сказала:
– Это было очень благородно с твоей стороны, но что же ты собираешься делать с Раммином? Ты ведь понимаешь…
– Что он не пригоден для земледелия, к тому же у тебя нет ни малейшего желания этим заниматься, хочешь сказать? Разумеется, и у меня нет такого желания, да и понимаю я в этом еще меньше, чем твой отец. Я предполагаю продать Раммин уже через четырнадцать дней!
– Продать? Но ты же сам сказал, что с трудом можно найти того, кто захочет отдать хотя бы сто тысяч талеров, а ты заплатил восемьсот тысяч марок!
– Именно. И получу гораздо больше. Все, что я заработаю, Лотта, принадлежит тебе. Можешь потом разводить на эти деньги голубей, если хочешь. А теперь не напишешь ли пару писем под мою диктовку?
– Без проблем!
– Тогда записывай: «Старое дворянское поместье Раммин! Населенное призраками! Родовое поместье в Померании выставлено на продажу. Обширные лесные угодья, озера, парк. Плодородная почва, множество дичи. Владелец продал имение, принадлежавшее его семье более четырех веков, потому что уже не мог выносить соседства зловещего призрака. Составитель этого объявления приобрел поместье, так как никто другой не соглашался на сделку даже за 800 000 марок по указанным выше причинам. Нотариально заверенный акт о покупке прилагается. Однако, проведя несколько ночей в замке, составитель объявления готов снова перепродать замок, даже по себестоимости. Оферта господина д-ра Фриделя. Раммин. Померания». Так, Лотта. То же самое надо написать еще дважды, а потом разослать в «Лондон Таймс», «Париж Фигаро» и «Нью-Йорк Геральд».
Доктор Фридель настоял на том, чтобы Лотта вместе с родителями и братом уехала в Берлин сразу после окончания сделки. Небольшой отдых им совсем не повредит, рассудил он.
Спустя где-то четырнадцать дней Лотта получила от супруга такое письмо:

«Дорогая женушка!
Завтра я уже сам приеду к тебе, но пока коротко о самом главном. Я успешно отыграл свою роль хозяина Рам-мина и продал его за один миллион. Нынешний владелец – шотландец, сэр Маккало. По нашему объявлению пришло пятнадцать писем, но только Маккало приехал лично. Сам Раммин он особо не рассматривал и сразу захотел переночевать в эркерной комнате. Он был в восторге. Я оставил все как есть, только собственноручно вычистил птичий помет. Я бы, может, и уступил Маккало, который сразу же предложил 750 тыс. марок, но на следующий день приехали еще два американца. Они тоже переночевали в эркерной комнате, и снова ошеломительный успех. Они предложили уже 800 тыс. марок, и тогда Маккало накинул еще 500 тыс. Так они оба задирали цену, пока шотландец не победил, предложив один миллион и 15 тысяч марок! Он уже новый хозяин Раммина, а я здесь в качестве гостя. Он уже распорядился, чтобы дверь на лестницу в комнату призрака замуровали, чтобы он оттуда не спустился! Из эркерной комнаты он сделал гостевую и уже рассылает приглашения своим друзьям, заранее предвкушая фурор, который он произведет! Искренне желаю ему в этом успеха!
Я приезжаю завтра в 1:28. Встретишь меня на вокзале?
Передаю привет твоим родителям и братцу, а тебя – целую!»

Ходатайство

Про экономку священника Либориуса Дорнблюта из гампельской церкви не посмел бы пошутить даже самый прогрессивный журнал. Ей было уже почти семьдесят, и юному пастору, которому первого января исполнилось двадцать семь лет, она годилась уже в бабушки. Но будь у него в услужении даже молодая девушка, никто в округе не посмел бы отпустить ни одной сальной шуточки по этому поводу, а все потому, что пастор славился своей кротостью и чрезвычайно серьезным отношением к своим обязанностям. Его усердие порой вызывало опасение у более высоких духовных лиц. Епископский викарий, знававший его еще в семинарии, совсем недавно высказал епископу:
– Поверьте мне на слово, ваше преосвященство, пастор Дорнблют нас всех когда-нибудь ошеломит!
Пастор уходил в работу с головой. Поселок его был невелик, и забота о спасении душ не занимала у него много времени. Поэтому после самозабвенного чтения проповедей он либо предавался усиленным штудиям, либо навещал больных и бедных. Но несмотря на то, что почти все свое скудное годовое жалованье и половину храмовых денег он отдавал на благотворительность, а это было доподлинно известно, несмотря на то, что он мог отдать свой последний пфенниг бедняку, он так и не сумел завоевать подлинное расположение своих прихожан.
Единственной роскошью, какую позволял себе пастор, была подписка на три-четыре десятка клерикальных журналов. Он не довольствовался сугубо немецкой периодикой и выписывал «Римский обозреватель» и «Ла Круа», а также бельгийские и испанские газеты. Кроме того, каждый месяц он получал посылку с книгами из Вюрцбургской библиотеки. Господа печатники, конечно, быстро заметили такой энтузиазм, а потому пастор Дорнблют спустя какое-то время стал безвозмездным и в связи с этим особенно любимым автором целого ряда католических изданий. К этой работе, как и ко всему прочему, он относился со всей серьезностью и проводил целые дни, думая над очередной статьей. Иногда его работа затягивалась на всю ночь и завершалась только к заутрене.
Старая экономка, заметив болезненный вид молодого пастора, чьи щеки ввалились и побледнели, в один чудный день села и написала длинное письмо в Вюрцбург. Конечно, она могла себе такое позволить. Она служила в этом приходе более сорока лет и застала не только предшественника Дорнблюта, но и предшественника его предшественника. Что и говорить, многих духовных господ она знала лично.
Викарий, весьма неравнодушный к судьбе молодого пастора, поговорил на эту тему с епископом. Без лишних пререканий добродушные старики пришли к выводу, что будет лучше, если в жизни Дорнблюта что-то изменится, пусть даже и помимо его воли. После короткого совещания выход был найден. Надзор за школьным образованием в Гампеле не оплачивался, поэтому старый святоша, который до сих пор отвечал за него, ходатайствовал об отстранении его от этой обязанности. Прошение было удовлетворено с целью передать пост Либориусу Дорнблюту. С такой большой для молодого пастора ответственностью был связан расчет, что «теперь ему придется ограничить работу для периодических изданий, дабы это не помешало исполнению его новых обязанностей». Духовные лица рассудили, что таким образом удастся, не обижая пастора, оградить его от вредных для здоровья ночных штудий. Кроме того, предполагалось, что частые поездки по различным поселкам и деревням их довольно обширного округа подействуют на него укрепляюще.
Либориус Дорнблют был очень тронут своим новым назначением. Он сразу оставил свою подработку в журналах и отменил все подписки, оставив только несколько окружных газет. Далее он с энтузиазмом принялся за контроль образования, и, к великой радости, его служба оказалась очень даже полезной. Его ревизии нагоняли страху на учителей – нельзя было предугадать, в какой день он решит навестить школу. Сегодня он в Дингельфингеле, завтра в Нойлёттинге, а послезавтра уже и в Траунхайме. Он сам присутствовал на занятиях, засыпал учителей вопросами и был очень внимателен ко всякой детали. Нельзя отрицать, что успеваемость в школах его округа значительно выросла и уж тем более крепки стали знания детей в области религии.
– Если так пойдет и дальше, – обратился однажды толстый пастор фон Баумбах к своему соседу по столу в таверне «Синий бык», – то любой мальчишка вскорости сможет встать за кафедру, и мы станем совсем бесполезны.
Однажды вечером пастор Дорнблют вернулся домой взволнованным. Он постоянно хватался за голову и не мог проглотить и ложки супа.
– Так больше не может продолжаться! – воскликнул он. – Нужно принять меры!
– Боже милостивый, да что случилось? – всплеснула руками перепуганная экономка.
Пастор ничего не ответил, но она не унималась и продолжала спрашивать. Тогда он наконец не выдержал.
– Ботаника! – сорвался с его губ дикий вопль. – Ботаника!..
Но он тут же опомнился и пожалел о своей несдержанности.
– Я прошу у вас прощения за этот шум, фрау Обермюллер! – промолвил он кротко. А потом намного тише, но все с той же нескрываемой ненавистью повторил: – Ботаника.
С этого дня пастор будто переменился. Он все усерднее посещал уроки ботаники. После чего он говорил учителю: «Сердечно вас благодарю!» – и уходил. Учитель и дьячок Лангмайер как-то вечером сказал своей супруге:
– Урсель, Урсель, что-то будет!
– И что же? – поинтересовалась Урсель.
Лангмайер рассказал ей про пастора Дорнблюта.
– …а потом он сказал: «Сердечно вас благодарю», – подытожил свой рассказ дьячок. – Но прозвучало это так, будто он мне еще при жизни пожелал гореть в глубоком аду!
Учитель был прав, что-то уже назревало. Пастор тем временем упорно трудился ночи напролет.
Однажды утром, выйдя на веранду, экономка застала его уже сидящим там. Видно было, что он всю ночь не ложился, однако он был так счастлив и доволен, что на сердце у старушки полегчало.
– Я сейчас же сварю кофе, – сказала она. – Через пять минут все будет готово.
– Да, – радостно отозвался пастор, – пусть сегодня он будет особенно хорош. Можно даже немного ветчины… на хлеб.
Старушка внимательно на него посмотрела, а потом развернулась и засеменила на кухню. Из глаз ее текли слезы. Господин пастор попросил ветчины! Ветчины! Должно быть, произошло нечто необычайно радостное!
Немного позже пастор вручил ей три длинных письма с наказом отнести на почту. Одно ушло в Вюрцбург епископу и представляло собой письмо с приложенной копией ходатайства. В двух других конвертах были запечатаны оригиналы ходатайства: одно – в палату имперского совета, другое – в палату депутатов в Мюнхене.
Первым с текстом письма ознакомился фон Дальер, член петиционной комиссии.
Выглядело письмо следующим образом:

«Ходатайство Либориуса Дорнблюта, пастора гампельского прихода
о введении закона, постановляющего немедленную отмену уроков естествознания, в особенности ботаники, во всех государственных и частных школах королевства Бавария для предотвращения падения нравственности.

Лишь благотворным влиянием Центра за последние годы в землях баварской короны проделано многое, дабы противостоять Молоху безнравственности, который все еще дерзко вскидывает свою безобразную голову. Наконец-то запретили подходить к окну, не прикрыв полностью своей наготы. Книги и периодические издания нецеломудренного содержания держатся от публики на расстоянии. Отрадно и то, что все больше сынов церкви восседает на административных местах, которые раньше отдавались сомнительным вольнодумцам. Но, несмотря на это, с прискорбием замечаю, мораль в нашей стране еще сильно угнетена. Печальным, но безошибочным подтверждением тому служит статистика, согласно которой и в сельской местности, и в больших городах число внебрачных детей, и без того огромное, становится с каждым днем только больше. Закрывать на это глаза – прятать голову в песок. Хороший врач не боится вида нарывающей раны, он находит источник гниения и вырезает его своим острым скальпелем. Проситель пребывает в священном убеждении, что наконец обнаружен источник болезни, чей разрушающий яд точит организм нашего общества. Он находится в школе, и имя ему – ботаника! 
В качестве школьного инспектора – в четырнадцати приходских школах, средней школе, школе для девочек и семинарии – заявитель нередко становился свидетелем крайне непотребных бесстыдств. Под руководством учителей, следующих только предписанным учебникам, юные души заставляют изучать половую жизнь растений вплоть до мельчайших подробностей. Не покладая рук учитель вводит чистые умы в порок, в Содом вопиющих извращений. Весь урок ботаники только и приспособлен, что для любования омерзительной половой распущенностью растительного мира! Например, строение женского полового органа у цветов, так называемого пестика, объясняется детям подробно – не только лишь на картинках, но и на самих растениях. Вместо того чтобы в стыде великом повергнуться наземь, учитель с циничной откровенностью заставляет детей показывать рыльце, столбик и завязь у пестика, а у тычинки – нить и пыльник; он с циничной откровенностью объясняет им, что растения иногда предпочитают самооплодотворение, а иногда – перекрестную его форму. Взрослый подробно объясняет бедным мальчикам и девочкам, как цветок влечет к себе насекомых своим цветом и запахом, как они заползают в него, чтобы полакомиться медом, который цветок предлагает им как бы в награду за их брачную активность; далее показывается, как жуки, пчелы и шмели, обмазавшись мужской пыльцой в одном цветке, летят к следующему цветку, женскому, чтобы исторгнуть свой груз в него и тем самым оплодотворить!
Воистину, в борделе не может быть более отвратительных разговоров! Что толку, что на всех других уроках, в истории, языках и т. д., все нецеломудренное и аморальное тщательно исключается, если в ботанике похоть делается центром всего урока (никто не может и не будет отрицать этого)? Разве одни только ботанические системы не основаны на различиях между типом оплодотворения и полами растений?
Когда читаешь названия глав „классического“ труда так называемого натуралиста Линнея, кажется, что перед тобой учебник греческих гетер по ars amatoria. Растения делят на классы по… количеству мужских половых органов! И еще раз делят – уже по количеству женских половых органов! Первый класс – Monandria, растения с одним мужским и одним женским признаком. Кажется, это единственные растения, коим не чужды законы морали! Но идем дальше: Diandria, Triandria, Tetandria и так, пока не дойдем до тринадцатого класса – Polyandria! Итак, два, три, четыре и, наконец, неисчислимое множество мужских органов супротив одного женского. Конечно же, встречается и прямо противоположное в двадцать третьем классе, Polygamia. Но самым вызывающим является двадцатый класс, Gynandria, где встречаются множество женских и мужских признаков! И мы готовы позволить ребенку погрузиться в эту пучину разврата на административном уровне?..
Разве нужно знать о количестве пестиков и тычинок, то есть мужских и женских половых органов, у цветков? Разве нужно знать о природе размножения, в подробностях описывать развитие плода? Как может ребенок сохранить чистоту души, когда он вынужден отвечать на такие вопросы:
– Почему у этого цветка такой красивый яркий цвет?
Тут ведь нужно ответить:
– Чтобы привлечь насекомых, необходимых для оплодотворения.
Учитель спрашивает дальше:
– Почему у него такой великолепный аромат?
– По той же причине!
– А почему цветок держит сладкий мед глубоко в чашечке?
– Чтобы привлеченное насекомое залезло туда поглубже, иначе оплодотворения не произойдет!
Да может ли развратная женщина со своим любовником вести более непристойные разговоры?.. Но и это не самое страшное! Проситель должен довести до сведения Палаты следующие факты. Неподалеку от деревеньки Нойлёттинг раскинулся каштановый лес. И неизвестно, по причине ли отсутствия достаточного количества насекомых в этом лесу или на каком-то другом основании, но бедных школьников привлекают к издевательскому во всех смыслах предприятию. Каждый год на второй неделе мая во вторник после обеда уроки отменяются, и ученики под предводительством учителя и местного лесничего идут в лес. Там они сначала отламывают большие ветки с набухшими почками, а потом под веселые песни уходят дальше в лес, где тычут этими ветками в цветенья на деревьях, оплодотворяя их. От местной общины они получают плату  за эту работу – даже сложно держать перо, когда приходится выводить слово работа , говоря о таком, – в виде булки с сосиской и чашки кофе в местной таверне. Прямо как мед для насекомых! И все это происходит на глазах у правительства, церкви и духовенства, которые даже не думают подать голос против того, пред чем меркнет Гоморра!
Но, к сожалению, это поветрие уже настолько укоренилось в сердцах людей, что они даже не замечают всего ужаса и воспринимают грех как должное. Как дикари без стеснения выставляют свою наготу, как распутницы непринужденно щебечут о всевозможных грехах, так теперь и в христианских школах неприкрыто говорят о запретном, и все спокойны!
Проситель не может сдерживать свой крик возмущения и выражает надежду, что этот крик отзовется эхом миллионов католических голосов! Возьмем в руки нож и вырежем зловонный гнойник из плоти общества! Явно лучше было бы очистить землю от растений, вырвать с корнем все эти порочные, кровосмесительные, развратные создания. Проситель, конечно, прекрасно понимает, что сейчас этот метод неприменим, но он верит, что это получится у более поздних, более чистых и более христианских по духу поколений. Но мы можем пойти другим путем, мы можем просто не обращать внимания на безнравственный род растений: для доброго христианина их больше не существует. И первый шаг на этом пути – полная отмена ботаники как дисциплины в школах!
Caveant consules! Да прислушается Палата к совету просителя, пока еще не поздно! Да будут спасены души детей наших и всего баварского народа от гнили, какую распустила развратная наука за годы неверия!..»

Когда референт петиционной комиссии господин фон Дальер дошел до этого момента, ему пришлось сделать паузу, чтобы нюхнуть табаку.
– Святой угодник Поликарп! – пробормотал он. – Этот человек или окончит свои дни в сумасшедшем доме… – Фон Дальер дважды сильно чихнул, затем продолжил уже куда увереннее: – Или однажды сделается баварским министром образования!

Свободные отношения

Жил-был страшно знаменитый писатель. Когда он не был занят писанием, он думал, а когда он не думал, то писал, а подчас занимался одновременно и тем и другим.
Он не писал и не думал лишь у зубного врача, когда приходил к нему, чтобы вырвать или запломбировать зуб и сидел, развалившись в стоматологическом кресле, с разинутым ртом. Это было единственное время для его отдыха, и потому знаменитый писатель очень любил ходить к зубному врачу.
В доме у писателя, в огромном зале, двенадцать барышень сидели за двенадцатью большими пишущими машинками. Они стучали весь день, двенадцать часов подряд, до восьми часов вечера, до тех пор, пока на смену не приходили другие двенадцать барышень и продолжали стучать всю ночь напролет. А писатель всегда сидел в этой стукотне у своего письменного стола и диктовал двенадцати барышням двенадцать своих сочинений. А сам он писал в это время тринадцатое.
Обыкновенного писателя двенадцать мудрых дев доводили бы до истерики, но ему это было нипочем, потому, что он прежде был лейтенантом в армии, как и все современные писатели. Он был артиллерийским лейтенантом и сочинял даже во время маневров, под грохот десяти батарей. Так он был трудоспособен и трудолюбив.
Но писатель был не только знаменит и старателен, но также безмерно честолюбив. Ему хотелось, чтобы никто из других писателей не мог печатать больше сочинений, чем он, и чтобы никто из них не имел большего количества читателей. Потому-то он и работал день и ночь, потому и содержал две дюжины беспрестанно стучавших на машинках барышень.
Была у него еще одна, двадцать пятая, барышня, которая принимала почту и вырезала из газет все то, что в них выходило из-под пера знаменитого писателя. Все вырезки она вклеивала в альбом, на котором его имя красовалось большими золотыми буквами.
В столице выходило семьдесят восемь ежедневных газет и, кроме того, двадцать семь ежедневных журналов, и в каждом номере было какое-нибудь сочинение знаменитого писателя – можете себе представить, сколько клея переводила та барышня. Но работа ее все же вполне удовлетворяла.
«Клеить всяко лучше, чем стучать, – думала она, – а я как-никак помогаю великому писателю, да еще и деньги получаю!»
Однажды «великий» сообразил, что за последние годы он посетил зубного врача не менее двадцати одного раза, просиживая с раскрытым ртом по получасу, а иногда и по часу, решительно ничего не делая – ну вот совсем ничего! Сколько чудных рассказов о Словакии и Словении мог бы он за это время сочинить. Он так обозлился на собственную лень, что был готов самолично надавать себе пощечин.
Он стал придумывать, как использовать впредь время, проводимое в зубоврачебном кресле. Он посвятил этому целую минуту, а это было очень много по меркам знаменитого писателя, чье время – деньги.
Наконец он воскликнул:
– Вот что: сидя в зубоврачебном кресле, я рожу великолепную идею для повышения моей популярности – так, чтоб вовсе не знала границ. Довольно досужих размышлений!
Сочтя дело решенным, он обернулся к двенадцати барышням и стал диктовать им заглавия двенадцати рассказов – жутко смешных и неимоверно жизненных зарисовок от лица вечно пьяного прусского обер-лейтенанта.
– Целую ваши ручки, фройляйн Фрида, – крикнул он сидящей около него барышне. – Прошу вас, без разбивки – совсем без всякой разбивки – мое имя!

* * *

– Я бы вам на этот раз порекомендовал хлороформ, – сказал зубной врач.
– Ни за что, – возразил знаменитый писатель.
– Корень лежит поперек переднего зуба, – продолжал зубной врач, – и его придется удалить. Местная анестезия не поможет, это отзовется на всей челюсти.
– И прекрасно! – ответил спокойно пациент. – Сколько времени займет эта операция?
– Честно говоря, буду рад, если уложусь в два часа, – сказал врач, пожимая плечами.
– Великолепно, – воскликнул писатель. – Очень хорошо. Чудесно!
– В таком случае возьмите себя в руки. Будет очень больно, – предупредил врач.
– Пустяки, – засмеялся бывший обер-лейтенант, – Зато, мучаясь, я выдумаю что-то толковое. – Он откинулся на спинку кресла и раскрыл рот. – Доктор, соблаговолите начать!
Герр доктор, заправский дантист, являлся подлинным потомком Томаса Торквемады – или по меньшей мере Педро Арбуэса – и применил все свое искусство, заслужившее ему необычайную популярность среди его пациентов. Уверен, испанские предки позавидовали бы ему, если бы увидали его великолепные инструменты.
Он был в восторге от мужества своего пациента и проделал над ним ряд давно испытанных манипуляций для предотвращения боли, единственным результатом которых, впрочем, явилась сильнейшая боль. Но это нисколько не беспокоило знаменитого писателя. Он лежал в кресле с очень довольным лицом, раскрыв рот, закрывал глаза и делал вид, что это его совершенно не касается. Зубной врач приходил в волнение. Он решил в качестве подготовки к операции убить нерв раньше, чем вырывать зуб, и рылся в десне острыми крючками в поисках нужной болевой точки.
– Уважаемый доктор, – сказал писатель, когда операция окончилась. – Поверьте мне, я очень счастливый человек. Благодаря вам я родил прекрасную идею. Позвольте же вас от всей души безгранично поблагодарить.
– И что это за идея? – спросил несчастный врач.
– Великолепная, – засмеялся писатель. – Вот увидите, вы сами увидите – перед вами человек вполне современного склада.

* * *

Через неделю зубной врач и многие другие жители Берлина, а также редакции семидесяти восьми ежедневных газет получили изящные карточки, из которых узнали, что знаменитый писатель вступает в «свободные отношения» с некой баронессой.
Вот это взаправду была новость! Забыли холеру, забыли землетрясения и прочие злобы дня. Люди садились за письменные столы и принимались писать статьи о свободной любви, свободных отношениях и знаменитом писателе. Бульварные листки утверждали, что это высоконравственный поступок, и судили о широкой натуре истинного художника, о редком примере. Повод вспомнить Гёте! Юмористические журналы острили над писателем и его «свободным браком» вовсю. Консервативные газеты возмущались – вот так скандал, а еще бывший обер-лейтенант! Налицо подрыв общественной морали. Религия, государство – все попрано и поругано! Раз так поступил знаменитый писатель, то нужно его лишить всей его знаменитости. Он вообще иностранец, и к тому же довольно неприличный; такого бы выслать вон за границы страны, ибо никаких границ этот гад не видит! В Словении, или Словакии, или откуда он там появился, пусть сочетается свободным браком сколько угодно, а здесь пускай блюдет приличия! Так бранились консервативные газеты, к которым всегда относились с большим доверием в известных слоях – в той же полиции, к примеру.
Вследствие этого через несколько дней в доме писателя раздался звонок. Это был уголовный комиссар в штатском, очень приличного вида, в желтых перчатках и цилиндре.
– Чем обязан? – спросил его писатель. – Соблаговолите присесть.
Господин комиссар присел и был необычайно любезен. Он представился и упомянул о «неприятной обязанности».
– Прошу вас, говорите, не стесняясь, – засмеялся писатель, – я весь к вашим услугам.
– Право слово, вы вышли за все границы! – воскликнул комиссар. – Но мы решили уладить все мирно. Начальник полиции предлагает вам официально зарегистрировать свои отношения в восьмидневный срок. Если откажетесь, увы, придется выслать вас из страны!
– Вот так номер, мой почтенный друг. Я так и знал, что вы ко мне пожалуете, – весело воскликнул знаменитый писатель. – Так сразу и подумал. Но, видите ли, дорогой, жениться я вовсе не намерен… и полагаю, что вы все же не вышлете меня отсюда. – Он выхватил из бокового кармана бумажник и, найдя в нем нужную бумажку, с любезной улыбкой передал ей своему посетителю: – Прочитайте ее, почтеннейший. Дело в том, что я уже восемь лет состою в законнейшем браке с моей супругой, баронессой, и что я счастливый отец восьми вполне законных детей: трех славных девочек и пяти здоровенных мальчуганов.
– Ну, знаете ли… – Комиссар, нахмурившись, поднялся со своего стула.
– Просто я человек вполне современный, – напутствовал его писатель. – Обязан вам, господин комиссар. Всего наилучшего. Надеюсь, и впредь вы не откажетесь уважить меня своим визитом!..

Кольцо

Петер Монен и вправду был счастливчиком. И нынешней ночью он был особенно доволен собой и всем окружающим его миром. Он не мог подобрать слов, чтобы выразить переполнявшее его счастье. Ему непременно хотелось осчастливить еще кого-нибудь, но в столь поздний час на одиноких улицах уже не было ни души. Но вот он заметил в переулке пожилую даму и резво подскочил к ней. Она не была нищенкой и наотрез отказывалась что-либо принимать от него. Однако он не успокоился, пока не всучил ей талер, и только тогда быстрыми шагами пошел дальше. Ему еще удалось повстречать мальчика, продающего спички, и двух подвыпивших работяг, и каждый был осчастливлен талером. Теперь он мог пойти домой.
– Петер Монен, – раздеваясь, сказал он сам себе, – ты самый везучий парень во всей Германии! Еще и трех лет не прошло, как ты приехал в город бедным студентом, стоящим в очереди за бесплатным обедом, и вот ты уже настоящий принц! Любовь, золото, слава… Да, славы тоже немного есть, ведь говорили же о твоих стихах в студенческом альманахе как о самых лучших. Да что там, они и есть лучшие.
Петер Монен был прав. В двадцать лет он кое-как сдал вступительные экзамены и приехал в университет с годовым содержанием в четыреста марок, которые ему ссудил пастор, несмотря на его лень. Из дома он не получал ни пфеннига сверху. Его отец давно умер, а мать едва сводила концы с концами на свой скромный пенсион. Она только отсылала ему его постиранное белье и каждый раз подкладывала туда еще колбасу, которая несколько дней спасала его от голода.
Петер Монен смог приспособиться. Рекомендации священника обеспечили ему вход в некоторые дома, где он мог отобедать. Кроме того, он нашел себе учеников. А еще чуть позже стал писать для одной газеты рецензии на театральные представления и концерты, и в бесплатных обедах уже не было необходимости. После ему везло практически во всех его начинаниях. Его повсюду охотно принимали, а он, в свою очередь, охотно дарил всем свое общество. Он был желанным компаньоном во всем, что не принято делать в одиночестве: фехтование, прогулки верхом, игра в теннис, веселое застолье. Чем дольше он был в университете, тем чаще ему приходилось обращаться за финансовой поддержкой. Вскоре долгов у него сделалось уже как у кавалериста, и все благодаря его привлекательности.
А еще женщины! В первом семестре это была портниха. Потом он завел интрижку с одной, нет, с несколькими кельнершами. А когда он стал писать для газеты, его знакомства стали еще обширней. Очень скоро он этим пресытился и, перед празднованием Троицына дня разорвав довольно продолжительную связь с одной милой вдовушкой, решил твердо интересоваться только «дамами».
Сперва Эльза Кальберг, затем Лиззи… Да и к чему перечислять их всех?
Этой осенью он повстречался с Магдой Зондер-ланд, единственной дочерью консула Зондерланда. Не будем отрицать, Петер Монен влюбился в нее без памяти. Позже он познакомился и с ее матерью и вскоре нанес им визит. И с милой Магдой случилось то же, что и с ее сестрами: она по уши влюбилась в молодого студента. Она была уже на пару зим «перезревшей». Ей было девятнадцать, а ему двадцать три. Но что с того? Разве их родители не были так же молоды, когда поженились?
Петер Монен со своей стороны еще не думал о женитьбе. Он открыто встречался с Магдой в обществе и тайно в ее саду или в каких-нибудь малолюдных переулочках. И единственное его желание, которое он часто высказывал, заключалось в том, чтобы Магда как-нибудь «навестила его».
Но Магда не хотела. Как только она заметила, что ее возлюбленный не планирует обручиться, она прибегла к военной хитрости. Она рассказала ему, что ее подруга видела их двоих на церковном кладбище как раз тогда, когда они целовались. Она такая болтунья! Непременно расскажет об этом всем. И когда дойдет до родителей… тут уже Магда не могла сдержать слез.
– Что же тут поделать? – рассуждал Петер. – Можно попробовать все отрицать.
– Нет, так продолжаться не может! Ты должен немедленно пойти к моим родителям!
Она так подчеркнула это «немедленно», словно сам факт его встречи с родителями был делом решенным и он все равно пошел бы к ним рано или поздно.
– А что мне там делать? – спросил Петер Монен, который ровным счетом ничего не понимал. – Рассказать им, что это все неправда и что мы не целовались?
– Нет, наоборот, ты должен сказать, что это все правда! Ты должен сказать им, что мы хотим пожениться!
– Что?  Нет уж, благодарю покорнейше!
Магда снова разрыдалась:
– Значит, ты собираешься меня бросить! Ты боишься идти к моим родителям! Ты не хочешь поступить как человек чести!
Петер Монен объяснил, что он, напротив, более чем готов поступить как человек чести. Если бы все зависело только от него, он уже на следующий день повел бы ее под венец. Но ее родители! Нет, они ведь знают, что он никто и что у него за душой ничего, кроме долгов. Да, ему часто приходилось занимать, но выкручивался он профессионально – так давал о себе знать обширный опыт любовных похождений.
Но Магда не давала ему покоя. Сперва она сама поговорит с родителями, а он должен пообещать ей, что явится на следующее утро, как только получит от нее записку.
Он пообещал.
На следующее утро Петер Монен проснулся подавленным. Сегодня ему предстояло попросить у богатого консула Зондерланда руки его дочери.
– Никогда прежде не делал ничего подобного, – протянул он задумчиво, и это была чистая правда. – Однако богатство? Ведь господин Зондерланд довольно-таки богат?
Говоря сам с собой, Петер пришел к выводу, что Магду он, совершенно определенно, очень любит, и даже больше, чем остальных! К тому же у него не было ни гроша, но были запросы, которые он вполне мог бы удовлетворить с помощью ее приданого, разве нет?
– Потрачу на это две марки! – решил Петер Монен и пошел наводить справки.
Стремясь не навлекать подозрений своим интересом, он назвался будущим деловым партнером Зондерланда:
– Я хотел бы удостовериться, что консул Зондер-ланд действительно располагает…
– Располагает чем? – Служащий справочного бюро испытующе его рассматривал.
– Пятьюдесятью тысячами марок! – выдохнул Петер.
– Что? Вы еще можете сомневаться, есть ли у консула Зондерланда пятьдесят тысяч марок? Это у господина-то, чей ежегодный доход составляет четверть миллиона?
Петер Монен быстро все осознал, заплатил две марки и откланялся.
– Чудак какой-то, – пробубнил служащий, когда посетитель вышел.
В пять часов пополудни в комнату Петера постучались. Вошел местный слуга:
– Вам корреспонденция от господина консула Зондерланда!
Петеру было вручено два письма – одно в белом, другое в красном конверте.
В белом оказалось такое:

«Многоуважаемый господин Монен!!
С Вашего позволения прошу Вас постараться быть у меня сегодня в шесть.
До встречи.
Искренне Ваша,
Фр. В. Зондерланд.
Консульство Королевства Бельгии».

А в красном – такое:

«Дорогой мой ветрогон!
Вчера я поговорила с матерью, а она в свою очередь сегодня поговорила с отцом. Сегодня в полдень отец поговорил со мной, и теперь сегодня вечером он хочет поговорить с тобой! Все замечательно!
Твоя счастливая
Магда».

– Как бы мне хотелось ничего уже не говорить, и так уже все сказано, – пробурчал Петер Монен. – Проклятье! Она уже все подготовила, а мне хочется только одного – чтобы все это закончилось!
Крайне возбужденный, Петер стал одеваться с исключительным тщанием: лакированные туфли, черные брюки, строгий пиджак, длинный черный галстук… Может, цветок в петлицу? Нет, пожалуй, не стоит. А перчатки какие? Белые? Нет. Черные? Тоже нет. Он выбрал каштаново-коричневые. И никакого цилиндра! Не то будет слишком официально и слишком вызывающе с его стороны. Лучше черная фетровая шляпа. Теперь-то все? Он еще раз посмотрел на себя и со вздохом взял со стола маленькую тетрадочку, где аккуратно записывал свои долги. Стоило хотя бы вскользь упомянуть перед Зондерландом свое финансовое положение.
Он взглянул на часы. Еще полчаса в распоряжении. Присев, он начал подсчитывать.
Ровно в шесть он позвонил в дверь виллы Зондерландов:
– К господину консулу, пожалуйста.
Слуга принял у него пальто и шляпу и проводил в кабинет.
– А, господин Монен, очень рад! – приветствовал его хозяин дома.
– Добрый вечер, господин консул! – сказал воодушевленно Петер Монен.
– Добрый вечер! Прошу, присаживайтесь! Располагайтесь поудобнее! Сигару?
Петер поблагодарил.
– Давайте сразу к делу? Вы любите мою дочь, а моя дочь любит вас, и вы оба хотите пожениться. И это совершенно великолепно! Но скажите мне, можете ли вы содержать ее?
Петер откашлялся, но так ничего и не сказал.
– Так что же? – уточнил консул.
Тогда Петер достал из кармана записную книжку.
– Вот, – сказал он, – это все мои долги!
Консул раскрыл и начал читать:
– «Фрицу Бергеру 5 марок, Лиззи Эдлер 20 марок, редактору Люде 20 марок, доктору Филлипсу 20 марок, художнику Френцу 2 марки, Софи Хиршфельд 15 марок, Джо Гаульке 30 марок, Магде Зондерланд 50 марок, Магде Зондерланд 20 марок, Магде…»  Так! Значит, у моей дочери вы тоже занимали?
– Да! – ответил Петер Монен, немного сконфузившись.
– Что ж, – продолжал консул, – из вашей записной книжки я вижу две важные вещи. Во-первых, вы честный молодой человек, который никого не хочет вводить в заблуждение. Во-вторых, вы очень организованный – не только ведете учет своих долгов вместе с датами, но и не поленились свести их к общей сумме. Итак, три тысячи двести семьдесят восемь марок. Да, черт побери, приличная сумма для… сколько семестров вы уже отучились?
– Сейчас на шестом, господин консул!
– На шестом? Тогда скажите-ка, в связи с этими расходами располагаете ли вы хоть каким-то доходом?
– К сожалению, нет, господин консул. Моя мать получает маленькую пенсию, а та скудная мебель, которую я получу после ее смерти, не стоит и ста талеров! Сам я не имею ничего.
– Весьма прискорбно. А на что в таком случае вы можете рассчитывать в смысле заработка, карьеры?
Петер остолбенел. Об этом он еще никогда не думал.
– Я, ну, в общем… – стал запинаться он.
– Чем же вы жили последнее время?
– В прошлом году я писал тексты для одной газетенки, – неуверенно пробормотал он. – Кроме того, мать иногда присылает мне подачки, ну и… и… – Он указал на записную книжку.
– Да, и еще вы занимали! Но что бы вы стали делать, окажись у вас много денег?
– Я бы поехал с Магдой, вашей дочерью, на восток, в Италию… посмотрел бы свет…
– А потом?
– Господин консул, что будет потом, мне доподлинно неизвестно!
– Проясним же: с внешней стороны вы моей дочери ничего предложить не можете. Допустим, ваши внутренние богатства значительнее и, в сущности, важнее. А я, к счастью, не так уж беден…
– Да, я…
– Что вы?
Молчание.
– Я справлялся о вас, господин консул, – выпалил Петер.
– О моем состоянии? Это забавно. Скажите, молодой человек, вы хотите жениться на моей дочери из-за денег?
– Нет! – раздался чей-то звонкий голос возле двери. – Нет, это неправда! – Тут Магда ворвалась в комнату.
– И давно ты подслушиваешь? – осведомился консул.
– Что? Я не подслушиваю вовсе! Просто мимо шла!
– Какие случайности бывают, только подумайте! И что же ты там делала?
Но Магду не так-то просто было подловить.
– Нет, это неправда! Ему не нужны деньги! Он не хотел просить моей руки. И он совсем не хотел приходить к тебе! Он хотел подождать, пока он получит место…
Хотя все это было новостью и для самого Петера, он утвердительно кивнул.
Магда с надрывом продолжала:
– Он бы ни за что не пришел! Ему совсем не нужны твои деньги! Только из-за моих слезных уговоров он в конце концов пришел к тебе! Ты несправедлив к нему, папа, очень несправедлив! Ты бессердечный, жестокий, бесчувственный… ты… ох! – И Магда ударилась в жалостливые всхлипы.
– Ну же, не стоит так терзать себя, дитя, успокойся!
– Нет, я не успокоюсь! Нам не нужны твои деньги! Мы будем сами зарабатывать себе на хлеб, даже если для этого нам придется пахать в каменоломне!
Петер тоже заметно осмелел.
– Да, господин консул, – воскликнул он, – пусть даже в каменоломню!
– Пойдем, любимый. – Магда бросилась Петеру на грудь. – Пойдем же, оставим на веки вечные это неприветливое место! Пойдем прямо сейчас – только вместе! Прочь от моего жестокого отца, который готов гнать нас на улицу! Нужно только сказать что-нибудь матушке на прощание. О, она этого не переживет! Я знаю наверняка! Ее сердце будет разбито! Ведь она так сильно нас любит! Пойдем отсюда прочь, в ночь и туман!
«Пожалуй, ей не стоит злоупотреблять девичьими романами», – подумал Петер, но вслух ничего не сказал, а лишь учтиво поклонился:
– Прощайте, господин консул! И пусть судьба будет к вам более благосклонна, чем вы к нам! Прощайте!
Он церемонно повел свою заплаканную возлюбленную к двери.
Но Магда слишком хорошо знала своего папулю. Она знала: сердце старого дельца, которое не дрогнуло бы ни при каких обстоятельствах на бирже, уже растаяло как масло от устроенного ею спектакля. Да и когда это он мог ей отказать? Поэтому не успела она и шага ступить в сторону двери, как старик всплеснул руками:
– Да вы с ума сошли! Оба! Кто гонит вас на улицу? Разве я хоть слово сказал об этом? Послушайте меня и будьте благоразумны! – Он обхватил дочь за плечи. Магда утерла слезы с лица. – Обещаю, что более не упрекну твоего любимого ни в чем, но сейчас оставь нас, пожалуйста, наедине!
Дочь поцеловала отца и с победоносным видом вышла из комнаты.
– Уф, – выдохнул консул. – Ну кто-то же, в конце концов, должен здесь сохранять хладнокровие. Сперва всю ночь тычки и упреки супруги, а теперь эта сцена от вас двоих. Однако подойдите сюда, молодой человек, нам волей-неволей нужно завершить наше дело! Итак, вы станете моим зятем!
– Благодарю вас! – воскликнул Петер Монен.
– А теперь к деловой части вопроса. – Зондерланд подошел к сейфу и достал оттуда пару толстых бухгалтерских книг. – Между прочим, – спросил он, обернувшись, – а почему вас, собственно, так интересовало мое финансовое положение?
Петеру потребовалось какое-то время, чтобы вернуть прежнее самообладание.
– Потому что, как будущий супруг и отец семейства, я считаю своей обязанностью  иметь представление о том, в каких условиях я буду растить своих детей, и подготовиться к трудностям при необходимости.
– Ах вот как! – усмехнулся консул, но вспомнил о своем обещании. – Так что же вам сказали в банке?
– Что у вас как минимум четверть миллиона ежегодного дохода!
– Так, и вы этим остались довольны? Тогда еще взгляните вот сюда. – Зондерланд бросил книгу на стол и сел напротив Петера. – Вот! В четырнадцать лет Магда получила небольшое наследство от своей тети. Сумма, кстати, весьма увеличилась за счет процентов, на сегодня она составляет сто двадцать шесть тысяч марок и двадцать восемь пфеннигов. Поскольку я нахожу весьма щекотливым, если всем состоянием располагает супруга, а муж гол как сокол, я выделю вам точно такую же сумму. Оба счета будут в вашем распоряжении, вы уже можете начать распоряжаться средствами по своему усмотрению. Я не против, даже если вы выбросите их в Рейн! Кроме того, приданое Магды составляет сто тысяч марок. И еще, так как вы, вероятно, еще не удовлетворены вполне, я назначу вам ежегодное пособие в размере тридцати тысяч марок. Ну и наконец, дорогой Монен, я оплачу все ваши долги!
– Благодарю вас, господин консул. Я завтра же запишу вам адреса моих кредиторов. А Магде вам не придется что-либо выплачивать: мы отказываемся от ваших денег. Таким образом, сумма долгов уменьшается на двадцать марок.
– Вы очень великодушны, мой милый зять. Ну а теперь пойдем к нашим дамам, они, готов спорить, ждут нас с нетерпением.
На том и порешили. Фрау Адельхайд Зондерланд поцеловала Петера в лоб, а Магда чмокнула папулю в обе щеки. Затем был ужин.
Во время ужина к Петеру вернулась его прежняя уверенность. За секунды он вжился в свою новую роль и с самым непринужденным видом говорил «дорогой тесть» и «фрау мама». После ужина все расположились в гостиной, и Петер сел за рояль. Когда он отыграл с превеликим вдохновением «Лунную сонату», фрау Зондерланд, утирая слезы, подошла к нему и расцеловала как родного.
Консул, который на дух не переносил сантиментов, объявил, что должен выпить с Петером на брудершафт и велел подать шампанского. Радостный стук бокалов друг о друга воспроизводил чудесный звон, будто от колокольчиков в волшебных санках феечки. Теперь Петер должен был что-нибудь прочесть. Магда взяла тетрадь и выбрала лучшее из его стихотворений:

Мама, мама, счастье близко,
Грусть отступит и уйдет,
Поклонюсь тебе я низко,
Сердце восхвалю твое!

Нет на свете справедливей
И внимательней тебя,
Пусть бывал с тобой строптив я,
Стал тобой прощенным я!

Пусть головушка седая
На плече покой найдет,
И пусть рифма золотая
От печалей прочь несет!

Под атласный парус встанем,
Мама, это все не сон,
Улыбнись, ведь там, за краем,
Ждет чудесный Авалон!

Ветер нежен, волны низки,
Легок летних птиц полет.
Мама, мама, счастье близко,
Только счастье нас и ждет!

Он читал великолепно. На глазах у будущей тещи выступили слезы, Магда тоже не могла сдержаться. Еще бы чуть-чуть, и даже старый консул растрогался бы. Но он держался стойко.
– Ты замечательный парень, Петер, – сказал старик, пожимая ему руку. – Теперь нам нужно поскорее телеграфировать твоей матери, чтобы она узнала радостную весть.
– Я хочу написать депешу, – засуетилась фрау Зондерланд.
И она написала так много, что посыльному, пришедшему к ней, пришлось заплатить двадцать марок.
– Ваша матушка должна немедленно приехать, – сказала фрау Зондерланд. – Завтра поутру я еще напишу ей письмо. Она должна быть с нами, пока вы…
– Пока мы не поженимся! – воскликнула Магда. – А поженимся мы уже через два месяца, ура!
Она схватила свой бокал и разбила его об угол. Мать было посмотрела на нее испуганно, но Петер уже успел последовать примеру суженой, на что консул сказал:
– Что ж, матушка, нельзя же нам отставать. Битая посуда – к счастью!
И старики тоже разбили свои бокалы об угол.
Так закончился день помолвки Петера Монена. После Магда провела его к садовой калитке, где они еще попрощались, совсем недолго, всего три четверти часа, в ходе которых господин консул несколько раз пытался вмешаться, но безрезультатно. И только потом Петер наконец отправился домой. Разве это странно, что он был счастлив и потому желал осчастливить и всех вокруг своими последними талерами?
– Да ты самый удачливый парень в Германии! – воскликнул Петер, проснувшись следующим утром.
Он встал, умылся, оделся и начал рассматривать себя в зеркале.
– Да и собой недурен! – Он отвесил своему отражению низкий поклон.
Хозяйка постучала в дверь и внесла завтрак.
Петер встретил ее вопросом:
– Фрау Купферрот, угадайте, кто стоит перед вами?
– А кто же, как не вы?
– Да, я, но кто это – я? Вам все равно не отгадать, так что я вам скажу: здесь, перед вами, стоит важная персона – сам зять консула Зондерланда. Я помолвлен официально со вчерашнего вечера!
– Боже! Правда? Герр Монен, мои поздравления! Мои поздравления! Мои поз…
– Благодарю вас, фрау Купферрот! А теперь скажите-ка мне, сколько я вам задолжал за комнату?
– Хм… С первого числа уже четыре месяца! И если бы это было возможно…
– Четыре месяца с завтраком и еще некоторыми знаками вашей доброты… и теми небольшими суммами, которые вы одалживали мне, все вместе составляет около двухсот марок, не так ли?
– Да, так и есть. Но я могла бы подождать еще…
– Нет необходимости! А вам причитается пять сотен марок! И не придется говорить, что Петер Монен, которого вы поддерживали в дни его нужды, совершенно забыл о вас, когда к нему пришла удача! А ведь у вашей Фриды на Пасху конфирмация! Вам совершенно необходимо для церемонии красивое черное платье. Я все оплачу! Ваш сын ведь никак не может получить место клерка, так и работает по временному найму? Скажите ему, чтобы завтра рано утром зашел ко мне, я достану ему место в компании Зондерланда! Полтораста марок в месяц! Да, фрау Купферрот, разве у вас нет никаких пожеланий? Мне хотелось бы и вам доставить радость.
– Ох, я не знаю… надо подумать…
– Думайте, фрау! Подумайте хорошенько – и до встречи!
Она повернулась к двери.
– Хотя, фрау Купферрот, подождите еще немного. Одолжите мне пока еще несколько талеров. Я сейчас совсем на мели, а мне нужно посетить цирюльника, прежде чем идти к своей невесте.
Хозяйка принесла ему купюру в десять марок:
– Это последние, господин Монен. Поэтому, если у вас будет возможность, хорошо бы вернуть до первого числа…
– Конечно, фрау Купферрот! – беззаботно ответил Петер, решивший, что сегодня же нужно взять у Магды сто марок.
Он покинул свою квартиру. Сперва к цирюльнику, потом к цветочнику. Он заказал роскошный букет для тещи и несколько роз для Магды. Затем он направился к литографу, чтобы заказать извещения о помолвке. Бумага потребуется ручной выделки, с бархатными краями. «Помолвка их единственной дочери Магды с господином Петером и т. д.» И еще в газету нужно дать объявление.
Что еще? Ах да, обручальное кольцо! Монен направился к ювелиру Кроненбергу, лучшему в городе. Он уже знал владельца, так как пару раз встречал его на вечерах у консула Зондерланда. Его пригласили войти.
– Добрый день, Петер! Очень рад, что вы навестили меня. Чем могу быть полезен?
– Мне нужна пара обручальных колец. Я вчера обручился.
– Да что вы! Мои поздравления. И с кем же?
– С фройляйн Магдой Зондерланд.
– Что? Да вы счастливчик! Поздравляю, поздравляю!
Петер поблагодарил.
– Для меня большая честь, что вы решили приобрести кольца именно у меня. Могу я попросить вас пройти сюда? Фройляйн, подайте нам ту большую стеклянную шкатулку с витрины.
Петер наклонился над прилавком.
– Вот, господин Монен, это лучшее, что у меня есть. Но почему это произошло так внезапно, что никаких разговоров даже не было слышно? И когда же свадьба? Ах, уже через два месяца? А путешествие на пару лет, говорите? Простите мою прямоту, господин Монен, но вы величайший счастливчик из всех, кто мне известен. А есть ли у вас мерка для кольца вашей невесты? Нет? В таком случае можем снять мерку с вас – уверен, ваш мизинец одного размера с ее четвертым пальчиком. Прошу вас, взгляните на это кольцо. Как, нравится?
– Честно говоря, совсем не нравится, господин Кроненберг. Такое толстое и широкое, будто для мясника!
– Хорошо, выберем потоньше. Это, хм?
– Да, это выглядит куда изящнее.
– Тогда давайте проверим, подойдет ли по размеру. – Петер протянул руку, и ювелир заключил его палец в гладкий золотой обруч. – Ну как вам?
Петер ничего не ответил. На него нашло странное, беспричинное чувство страха и тоски, которому он сам удивился. Ему казалось, что он задыхается, как в кошмаре.
– Что это было? – Он машинально стянул кольцо с пальца.
В этот самый момент ювелира позвали к телефону.
– Подождите здесь немного, господин Монен, я вернусь через минуту. Пожалуйста, посмотрите пока кольца.
Петер остался один. Он размышлял над тем, что напугало его. Теперь чувство снова пропало. Да-да, именно в тот момент, когда он снял кольцо. Значит, вина на нем? Он взял его и снова надел на палец – и снова страх начал застилать все в его голове, подобно живому полотну из уймы копошащихся пауков-долгоножек. Бросить бы это кольцо да сбежать…
Но он держался: он хотел понять, что происходило с ним. Разве это кольцо на пальце не конец цепи, которая теперь будет держать его всю оставшуюся жизнь?
Ювелир вернулся.
– А есть у вас кольцо еще тоньше? – поинтересовался Петер.
– Еще тоньше? Но ведь кольцо должно быть очень крепким! Ведь вы будете носить его всю жизнь!
– Всю жизнь?.. Ваши кольца настолько долговечные?
– Конечно! Они ведь созданы мастером. – Ювелир улыбнулся. – Браку, скрепленному таким кольцом, не распасться вовек!
«Вовек…» – отдалось эхом в голове Петера. Он снова надел кольцо на палец… и в ту же секунду резким движением сорвал его. Оно со звоном упало на стекло прилавка. Петер одернул руку, как от ядовитой жабы.
– Что с вами, господин Монен? – спросил недоуменно ювелир.
– Со мной? Да ничего, – ответил Петер. – Наверное, будет лучше, если мы придем примерить кольца вместе с невестой. Пожалуй, сегодня после полудня.
Не дожидаясь ответа, он схватил шляпу и перчатки и выскочил на улицу. Он побежал в городской парк – в это время года там никого не было. Ему нужно было побыть одному и все хорошенько обдумать.
Он опустился на скамейку. Итак, что же все это значит?
Одно он знал точно: надевая кольцо, он попадал во власть мучительно-невыносимых чувств. ВОВЕК –  вспыхивало и гасло перед глазами. Такое маленькое золотое колечко – и такая удивительная сила! Его жизнь больше не принадлежала ему, теперь она принадлежала другим, чужим. И для этих чужих он теперь должен жить. Вовек, вовек, вовек он обязан от сей поры одной-единственной женщине.
Но ведь каждый  мужчина через это проходит – и каждая женщина! Но Петер не знал никого, кому бы досаждали эти оковы, их как будто вообще не замечали. Конечно, бывают и несчастливые браки, определенно! Но его-то союз непременно должен быть счастливым: тому были все необходимые условия. Он все-таки немного любил Магду, а она и вовсе была от него без ума! Она дарила ему все – любовь, красоту, богатство. И дарила это так, будто это всего лишь скромный презент за его великодушие. Какое будущее! Скоро все его мечты сбудутся, любое желание будет сиюминутно исполняться! В Сорренто он сможет упиваться сладким лунным светом, а в Риме, во Флоренции, в Неаполе – созерцать закат. Афины, Константинополь, Каир! А дальше – больше! В Гималаях он будет охотиться на тигров, в Тегеране смотреть танец пчел, посетит праздник хризантем в Йокогаме! И ночи на Таити, и Ниагара, и Йеллоустоунский парк, и, и… Он вытянул руки, будто хотел обхватить все это.
И все это вместе с любимой и любящей женщиной, молодой, здоровой, красивой и энергичной, жизнерадостной и страстной, такой же, как он!
Кольцо! Кольцо!
А если он этого не сделает? Если откажется, несмотря ни на что? Что тогда? Да, это будет катастрофа!
Кто еще одолжит ему денег? На что бы он жил последнее время, если бы не Магда? Он лишился стипендии еще два месяца назад, когда пастор узнал, что богословие им совсем заброшено. В газете им тоже были недовольны. От него требовали неподкупности, а он не раз кривил пером за поцелуи подкрашенных губ артисточек. Его статьи находили слишком резкими, из-за него газета потеряла уже трех подписчиков. Редактор ему сказал: «Подход нужно изменить в корне. Мы не можем больше терять подписчиков. Зарубите это себе на носу, господин Монен».
Его мать, дорогая матушка!.. Она уже наверняка получила ту телеграмму, а сегодня вечером еще придет письмо от фрау Зондерланд. Какая радость после всех хлопот, которые он ей доставил! Боже, да ведь он уже несколько месяцев рвал ее письма непрочитанными. Ведь там были одни только причитания. Священник приходил к ней и призывал бедную женщину к ответственности за то, что он растратил свое великодушие на ее недостойного сына. Сегодня ей воздастся за все ее страдания.
Разве только ей одной? Да он может осчастливить столько людей, сколько захочет. И швею, которая теперь голодает вместе с его ребенком и которую он не поддержал ни пфеннигом. И хозяйку дома, где он снимал комнату, и всю ее семью.
Нет, у него уже не было пути назад.
Кольцо, всего лишь маленькое колечко на пальце! Да он просто дурак, боится каких-то воображаемых призраков. Он должен немедленно вернуться в магазин и купить кольцо.
В город он вернулся так же быстро, как перед этим сбежал. Вот снова ювелирный магазин. Он прохаживался вдоль витрин и наконец остановил свой взгляд на стеклянной подставке с кольцами. Он замер. Четвертое во втором ряду. То самое, которое он примерял.
Он присмотрелся. Боже! Да ведь в нем и правда нет ничего ужасного! Он представил себе, как снова надевает его на палец. И все вернулось! Он сунул руки в карманы пальто, словно пряча их от золотого обруча, и уставился на стеклянную подставку.
Что-то странное теперь творилось в его голове. Казалось, что кольцо становится все больше и больше и раскрывается, словно зев. Световые блики на полированной глади все отчетливее походили на жадные глаза, и вот перед ним, сложив полукругом свои влажные лапы, уже лежала огромная жаба. Он продолжал стоять в зачарованном кругу, словно сошедший с картин Саши Шнайдера обнаженный безвольный раб, в отчаянии осознающий свою вечную зависимость. А ядовитая тварь все росла, и его словно втягивало внутрь огромными присосками, рассыпанными по перепончатой шкуре.
Он истошно завопил и побежал сломя голову прочь. К своему дому. Скорее наверх.
На лестнице он столкнулся с тринадцатилетней Фридой.
– А, господин Монен, смотрите, какое платье! – Она повлекла его за собой, чтобы показать свою обновку.
– Никакого вам покоя, господин Монен! – сказала фрау Купферрот. – Фрида совсем потеряла голову, когда я передала ей все, что вы мне сказали… Мне пришлось сразу пойти и купить ей это платье.
– Я сама его выбрала! – радостно воскликнула Фрида.
– Да, и они не хотели отдавать нам его под честное слово. Я должна была заплатить сразу. Но когда я рассказала им о вашей помолвке и о том, что вы за все уплатите, им ничего не оставалось, кроме как уступить мне! Вот чек на двадцать семь марок, завтра пришлют за оплатой.
– Хорошо, – сказал Петер.
Но они не оставляли его в покое, они следовали за ним до его комнаты. Там на столе стояли один огромный роскошный букет и два поскромнее.
– Эти розы от меня, – гордо пояснила фрау Купферрот. – Примите еще раз мои многократные поздравления. А этот букетик, что поменьше, это от Вильяма. Он также вас многократно поздравляет и сердечно благодарит за место, которое вы ему обещали. Завтра утром он обязательно сам к вам зайдет!
– А это от меня! – воскликнула Фрида и протянула ему букет фиалок. – Я тоже вас благодарю и поздравляю.
– Спасибо, – пробормотал Петер Монен. – А теперь я хочу побыть один. Работа…
Они наконец вышли, и он встал у окна. Дверь позади него слегка приоткрылась. Он обернулся – это была четырехлетняя Паула, толстощекая, с большими круглыми глазами.
– Ну, а тебе чего? – добродушно поинтересовался он.
Она ничего не ответила.
– Ну скажи-ка мне, чего тебе хочется.
– Кук-р-лу!
– Да-да, завтра ты получишь свою куклу! – Он подтолкнул малышку к двери.
О, что может быть хуже! Завтра у бедняжки Фриды заберут платье. А эта девчушка никогда не получит куклу, о которой мечтает.
– Кук-р-ла!
Он сел за письменный стол, намеренный написать Магде, но перо выпало из руки. Написать – значит причинить боль… всем. И там, на роскошной вилле, и здесь, в этих бедных комнатах, и в доме его несчастной матери. Да и сам он будет страдать. С другой стороны, смех, нега, веселье, музыка, звон бокалов, поцелуи, золото, все…
«Может, мне стоит пойти к ней? Ее поцелуи рассеют все мои страхи».
Но ведь он не хотел, чтобы его страхи рассеивались, вовсе нет! Да, все подталкивает его, все. Как эти жабьи присоски из магазина. Пока его не затянет в этот зачарованный круг, где он не сможет пошевелиться, скованный чудовищными лапами, слабый и сломленный. Еще шажок вперед, и он уже не сможет отвернуть. Никогда. Всей жизни настанет конец.
Где, где же бумага? Он написал:

«Любимая!
Я так не могу. Ты едва ли поймешь причину, но я не могу лишиться своей свободы.
Это совершенно невозможно. Прощай.
Петер».

Он позвонил в колокольчик.
– Фрида, сбегай брось письмо в почтовый ящик!
Распорядившись, он опустился на стул.
Что теперь? О боже, что теперь?

Смерть черепахи

Это история безо всякой содомии. Очень простая, правдивая история, и все, что в ней кажется пикантным, целиком и полностью выдумано мной. Это вы поймете сразу, но только без моего обмана никакого рассказа бы не было.
Итак, много лет назад, когда я был еще молодым, красивым, богатым и хрустящим, как билет банка Германии, был у меня друг, актер в театре имени Фридриха Хеббеля. Его звали Курт Экнер, он был молодым повесой, светловолосым статным парнем, и ему всегда не везло в вопросах съемного жилья. Вскоре рядом с ним поселилась одна учительница фортепиано, вскоре его выгнали за то, что он по ночам утаскивал ее в свои покои, а еще вскоре у его квартирной хозяйки родился белобрысый и очень крикливый младенец, а еще вскоре…
Короче говоря, моему другу Курту всегда приходилось переезжать.
И вот попался ему один меценат – господин Франц Леман, фабрикант мебельных тканей. У него был огромный дом на Берлинской улице, и он жил в нем совершенно один – такое случалось еще в те прекрасные времена. Итак, сей господин Леман предложил актеру пожить у него, ну, и тот, конечно, был доволен.
Курт переехал к Леману и зажил припеваючи. Так как он считал себя обязанным радушному хозяину, то взял на себя все заботы о животных, проживающих в доме. Причем не о великолепных породистых псах – эти и сами знали, как себя вести. У господина Лемана было двое сыновей, которые теперь где-то учились; когда они были еще школярами, то выпросили себе огромный террариум. Тот, конечно, на учебу не поехал, потому до сих пор пребывал на своем месте в доме Лемана, вместе со всеми обитателями – змеями, жабами, слепозмейками, ящерицами и черепахами. Прислуга следила за этими тварями, но не из большой любви, а так, сугубо по обязанности. И тут появился Курт. Он любил животных не меньше, чем театр, и потому неизменно уделял несколько свободных часов террариуму. Он чистил его, менял в нем траву и подстилку – словом, из авгиевых конюшен создавал прекрасное и весьма достойное жилище для бедных ползучих гадов.
Жила там и невообразимо древняя, могучая черепаха, пользовавшаяся особенной любовью господина Лемана. У нее даже кличка была – Олли. С возрастом черепаха этак вымахала, что стала напоминать обшитый латунью паровой котел. Однажды Курт решил, что ее неплохо будет помыть, вывез ее на тележке к ванне, выгрузил туда и пустил воду из кранов – тепленькую, чтобы старушке рептилии было комфортно и любо.
Тут, к несчастью, зазвонил телефон. Курт ответил и вскоре рванул по вызову в свой театр, на срочную репетицию. Бедняга совершенно забыл об Олли – нахлобучил шляпу, влез в пальто и спешно отбыл. Только после полуночи он вернулся, и только тогда мысль об Олли снова пришла ему в голову.
Но самое страшное уже случилось. Главное отличие сухопутных черепах от морских, как несложно догадаться, в том, что сухопутные долго находиться под водой не могут. Так что бедная старая Олли утопла как топор.
Ясное дело, это был страшный удар для господина Лемана. Но еще хуже событие сказалось на Олли – в трауре своем он почти превратился в добропорядочного мужчину и в течение недели носу не показывал из дома. Наконец господин Леман связался со мной как с наиболее близким другом Курта и пригласил меня навестить его; в самом деле, негоже, чтобы юноша так убивался из-за какой-то старой глупой черепахи!..
Итак, я разыскал его; уговорил его прийти вечером в кофейню. Курт согласился – он, наверное, понимал, что нельзя вечно оплакивать зверюгу.
Итак, я сидел там после театра и ждал его. В кофейне, по обыкновению, собралось много народу – пара художников, три актрисы и малютка танцовщица. Только Курт не появился, и все недоумевали, где же он запропастился.
Тогда-то и случился пресловутый пикантный момент. А именно: со змеиного моего языка полилась в адрес отсутствующего отборная лживая клевета. Как и почему допустил я подобное? Вы спросите чего полегче. Просто пришла на ум одна мысль, я ухватился за нее и сам не заметил, как оседлал любимого конька.
– Я даже не знаю, – сказал я очень серьезно, – сможем ли мы вообще терпеть Курта Экнера в своем обществе. Я, конечно, смотрю на жизнь широко, но должны же иметься и у меня какие-то границы. То, что учинил этот парень, превзошло все, что когда-либо мог придумать самый вырожденный человек извращенного вкуса! Вы ведь знаете про Олли, честную старую черепаху господина Лемана? Ну, дорогие мои, вцепитесь в свои чашечки покрепче и слушайте – расскажу вам все без утайки. Бедное пожилое животное отнюдь не утонуло, как утверждает Леман в своем великодушии, оно пало жертвой отвратительной жестокой похоти этого мерзкого извращенца Курта! Этот парень изнасиловал ее, черепаху! Тьфу на него! Леман, конечно, прекрасно знает об этом. Он сам похоронил тварь в саду, но ее мощный панцирь сохранил и отполировал в мастерской, где и заплатил за то, чтобы на нем оттиснули золотом следующие литеры:

Се есть нетленная оболочка Олли, черепахи, служившей верой и правдой своему хозяину Леману все те сорок лет, что прожила в его доме.
Погибла от безудержной подростковой похоти Курта Экнера, звезды берлинского Театра имени Фридриха Хеббеля
14. II.1913. R.I.P.

Клянусь, так все и значится на панцире бедняжки Олли! Можете сам убедиться – посетите покои господина Лемана на Берлинской улице. Над его кроватью и висит данная примечательная улика против мерзавца Курта!
Тут за соседним столиком вскочил очень толстый господин. Очень взволнованный, он опрокинул свой стул и, задыхаясь, подбежал вплотную ко мне, затаив дыхание. Пенсне слетело с его носа и повисло на длинном черном шнурке; он подхватил его, почистил и кое-как водрузил на место.
– Добрый господин, – обратился он ко мне. – Добрый господин, послушайте, ну я просто не могу!.. Скажите мне – это все правда?
– Конечно, это правда! – воскликнул я в ужасе. – Неужто вы думаете, что я способен лгать? Что ж, проверьте мои слова – сходите сами к господину Францу Леману, в его дом на Берлинской улице!
– Благодарю вас! – воскликнул толстый джентльмен.
Он поклонился, подошел к стойке, забрал свои пальто и шляпу.
Затем он бросил деньги за съеденное и выпитое на стол и, обернувшись к нам, провозгласил:
– Вот увидите, справедливость восторжествует! Эта история пока еще не кончена!
Все это случилось так внезапно, что люди за нашим столом даже не посмеялись над моей глупой выдумкой.
Через четыре дня после этого ко мне пришел мой друг Курт, бледный и очень злой. Хорошую кашу я ему заварил! Такую, что может стоить ему места в театре и, прежде даже того, эполетов лейтенанта резерва в кавалерийском полку! И мне хорошо бы немедленно обратиться в полицию и попытаться уладить все дела полюбовно.
– Как до такого дошло? – недоумевал я.
Оказалось, толстый господин с соседнего стола явился в полицию с заявлением, и уже на следующий день Курт Экнер был вызван в полицию – ответить за изнасилование и убийство черепахи Олли.
Я принялся успокаивать его. Что ж, придется и мне явиться пред очи закона и как-то защитить честь друга. А попросту явиться с повинной, всем сказать, что я жалкий брехун и сплетник.
Да, сколь ни трудно в это поверить, я, человек сомнительных моральных качеств, намеревался честно признаться в своей подлости, сказать, что это глупая шутка и вздорная чушь. Но как я ни смотрел на странного начальника полиции, который таращился на меня своими круглыми глазками, как будто я был причастен к этому похотливому убийству по меньшей мере, правильные слова все не шли, не шли на ум.
Мне снова пришлось лгать, еще более густо и цветисто, чем раньше, и на этот раз вся моя ложь была запротоколирована. Я, заикаясь, признался, что принадлежу к тайному клубу, да и Курт Экнер тоже. Клубу единомышленников, пропащих душ, которые ставили перед собой задачу любить самое невозможное в мире, а затем принести любимых в жертву похоти. В основном объектами нашей страсти были животные, но иногда гораздо более немыслимые вещи…
– Ну и что, к примеру, вы полюбили? – обратился ко мне начальник полиции.
– Я? Ну, я… – Я запнулся, ища ответ. – Давайте опустим этот момент, герр…
Но он вдруг закричал на меня:
– Или вы признаетесь, или я арестовываю вас на месте!
Я нырнул левой рукой в карман, и под пальцы мне попалась монетка. Я вытащил ее и положил на стол.
– Вот, герр полицмейстер! – провозгласил я. – Вот она, любовь всей моей жизни. Она – моя избранница!
Он уставился на меня в недоумении.
– Что? – спросил он. – Вы меня что, за недоумка держите, враль несчастный?
– Вовсе нет, и я нисколько не вру, – смиренно начал я, делая вид, что промокаю глаза носовым платком. – Как бы невероятно это ни звучало, это действительно правда, мне нравится эта монеточка. О, герр начальник, вы не понимаете, как глубока, как символична, как бесконечно художественна эта любовь! Посмотрите-ка на эту валькирию в нагрудной броне, что оттиснута на ней, – это ведь сама Германия в женской персонификации! А что есть Германия? Женщина, мать – матерь всех немцев! Представьте себе, капитан, любить собственную мать чувственно и пылко! И однажды убить ее в порыве безумной страсти – расплавить в горниле любви, расплющить молотом желания, уничтожить каким-нибудь ужасным способом. Можете ли вы по своему усмотрению принять муки такого блаженства? Представьте себе только…
Начальник полиции прервал меня:
– Я ничего не стану представлять из вашего вздора. Это уже дело суда. А вашу, так сказать, монеточку мы приобщаем к уликам, к нашему corpus delicti!
Но я уже спрятал ее в пальцах и сунул обратно в карман.
– Вы этого не сделаете, – проскулил я. – Уж мою-то любовницу я вам просто так не дам отнять. Если хотите, принесу вам сколько угодно других чеканных монет, но уж вот эту… юбилейную… любимую… нет-нет, ее мне оставьте. Нельзя быть таким жестоким, герр начальник.
Тут дверь открылась, зашел, козырнув, младший чин. Он сообщил, что уже давно разыскиваемый грабитель Хаазе наконец-то пойман и только что был доставлен в участок. Начальник полиции забыл мой вопиющий случай, вышел; меж тем секретарь спокойно, поедая хлеб с маслом, вносил последние штрихи в протокол моих показаний. Через полчаса начальник вернулся. Протокол был зачитан мне; я должен был его подписать.
– Все в точности так? – нахмурился слуга закона.
– Все! – удрученно подтвердил я.
– Обращаю ваше внимание, – воскликнул он, – что вы будете обязаны явиться в суд! Хватит ли вам благородства пойти на это чистосердечно?
– Еще как хватит! Приду с удовольствием! – в сердцах бросил я.
После этого меня наконец-то отпустили восвояси.

* * *

Курта Экнера допрашивали еще три раза; он безоговорочно отрицал все. Господина Лемана вызвали в суд, но он не явился. Тогда вызвали в суд меня и еще двоих, кто в тот злополучный вечер сидел со мной за столиком в кофейне.
Мы явились, прижимаясь друг к другу в страхе.
Но наши опасения оказались более чем напрасными. Оказалось, прямо накануне слушания некий прокурор-неумеха выбросил в мусорное ведро все документы против меня и Экнера.
Какая, право, жалость! Уверен, мы были в пяти минутах от того, чтобы создать очень громкий судебный прецедент.

Заседание

Асессор фон Отинг из прокуратуры прибыл сегодня в зал заседаний № 2 уголовного отдела королевского районного суда. Из всех слуг закона, из прокуроров и целой кавалерии правосудия, он – как и всегда – пришел самым первым. Он немного подождал в нетерпении, после чего взялся за список имен к рассмотрению на сегодняшнем заседании.
Бидер Теобальд , рабочий канала. Дебош, сопротивление представителям власти, оскорбление должностного лица. Штир Франц , служка. Изнасилование. Либлих Эмилия , вдова, безработная. Сводничество. Штопслер Генрих , цензор. Оскорбление Величества, оскорбление органов власти и т. д. Думхарт Анна , домохозяйка, Думхарт Якоб , курьер. Злостное нарушение § 218 Имперского уголовного кодекса. Хаммель Вильгельм , резчик по камню. Нарушение § 172 Имперского уголовного кодекса (супружеская измена). Майер Исидор , банкир. Злонамеренная несостоятельность.
– Целых семь дел! – воскликнул фон Отинг. – Хм, тогда, быть может, до двенадцати я еще успею пропустить кружечку пива!
Пиво, конечно, не помешало бы – с утра у фон Отинга раскалывалась голова, да и в горло кусок не лез. А чтоб пролез, его нужно было проложить маслом и икрой.
Судья все еще не пришел. Отинг предавался меланхолии. Эти вечные заседания в уголовном отделе ландсгерихта. Боже милостивый! Как долго они тянутся. И всегда одно и то же, одно и то же. Уже не вызывало сомнений, что люди только затем и преступают закон, чтобы четыре дня в неделю он мариновался в этом душном зале.
Слишком глупо!
Он зарылся в бумаги. И что за радость такая людям – постоянно доносить друг на друга? И почему те другие постоянно дают себя подловить? Да случись ему что сотворить – Отинг отложил папку с делом, которое уже начал рассматривать, – разве он бы попался? Да ни за что.
Он улыбнулся.
Неожиданно ему кое-что пришло в голову. Ему захотелось как следует припомнить – быть может, он уже и совершал такое «преступление» или что-то очень похожее. Итак, Бидер Теобальд, рабочий канала, – дебош, сопротивление представителям власти, ко всему прочему оскорбление должностного лица. Ну конечно, этот Теобальд Бидер так нализался во время ярмарки, что потом ходил по улицам, кричал и пел йодлем так громко, что стены домов дрожали, – дурак дураком! Двое полицейских призвали его к порядку, и призвали, как всегда, со смиренной кротостью, кто бы сомневался, однако Теобальд Бидер не внял доброжелательному тону должностных лиц и принялся браниться и отбиваться. Конечно же Би-дер утверждает, что полицейские первые ударили его, и довольно крепко. Бедняжка Теобальд, едва ли тебе это поможет!
Отинг усмехнулся. Да, с ним такое тоже пару раз бывало. Вот даже совсем недавно, в день рождения кайзера! Тогда он и лейтенант фон Вильмер в угаре воспоминаний о студенческих летах так отколошматили одного полицейского, что он несколько дней не мог ходить. И все же потом каждый из них преподнес ему двадцать марок в виде компенсации.
На что он мог пожаловаться? Парень был уже дважды осужден за взяточничество. Ба, шесть месяцев!
Штир Франц, служка, – изнасилование.
Францу Штиру не было и восемнадцати, когда это случилось, а теперь прошло уже два года. Где-то в поле, где он косил траву с девкой из конюшни. И после этого они еще какое-то время были в отношениях, и заявила она на него только тогда, когда их отношения прекратились. Дело было немного подозрительным. Штир отрицал факт насилия, к тому же репутация у девушки была не самая лучшая. Вдобавок у Штира был хороший адвокат, и присяжные несколько скептически отнеслись к тому, что он натворил.
Изнасилование? Хм, конечно, так гладко не прошло даже его первое приключение с маленькой Элли. Милое пятнадцатилетнее создание была из – относительно! – приличной семьи и, несмотря на вино, которым он ее угостил, кричала как одержимая и отбивалась руками и ногами. Но позже она уже сама с радостью приходила к нему. Где же она теперь, интересно? В каком-нибудь борделе…
Либлих Эмили, вдова, безработная, – сводничество. Сдает комнаты парочкам, ясное дело. И, конечно, еще более очевидно, что на нее донесли. Именно благодаря этим доносам в суде всегда есть чем заняться! Боже, Отинг припомнил всех своих арендодателей – да ведь тогда всех, кто сдает комнаты внаем, можно упрятать за решетку.
Штопслер Генрих, цензор, – оскорбление Величества, органов власти и т. д. С этим делом все было коротко и ясно. Несомненно, защитная речь адвоката может растянуться на час, и примерно столько же понадобится самому цензору, но зачем? Ему, Отингу, хватило бы всего двух слов. В целом статья, конечно, безобидна, но ведь…
Еще совсем недавно в уланском клубе они промывали кости на славу. Конечно, не без обидных словечек по разным инстанциям, но до чего ж уморительно было! Отинг тут же просиял, вспоминая свой особенно удачный каламбур (в этом месте издатель приносит свои извинения за то, что вынужден утаить от читателей шутку господина асессора, ибо он всего лишь издатель, а не прокурор ).
Думхарт Анна, домохозяйка, Думхарт, Якоб, курьер, – нарушение параграфа 218 Имперского уголовного кодекса.
Как, однако, сдержан этот судебный секретарь! В документе он написал одно только нарушение параграфа 218 Имперского уголовного кодекса. Конечно, это исключительно для публики – людям не стоит слышать слово «аборт». У четы Думхарт уже восемь детей и ни пфеннига денег, и вот на подходе девятый, еще один голодный рот. Тогда добрая соседка посоветовала Думхартам сварить чай из разных безобидных трав. Это, конечно, не помогло, и девятый ребенок появился на свет таким же здоровым, как и остальные восемь, но через год после этого Думхарты о чем-то повздорили с соседкой, и она донесла на них. Попытка умерщвления плода тоже наказуема по решению имперского суда! Ничего не поделаешь – шесть месяцев тюремного заключения!
Ну до чего же люди глупые! Да если бы у него, Отинга, все дети появились на свет! Но, черт возьми, каких же немалых денег стоили «хорошие советы и действенная помощь».
Далее у нас Хаммель Вильгельм, резчик по камню, – нарушение параграфа 172 Имперского уголовного кодекса (супружеская измена). Его участие в преступлении так же значительно, как участие Девы Марии в собственной беременности. Однажды ночью жена его соседа забежала к нему в комнату, спасаясь от побоев мужа. Как итог, они просто вместе уснули, и в таком безмятежном сне их и застали на следующее утро. И муж, который уже давно хотел избавиться от жены, не преминул воспользоваться такой жирной возможностью для начала бракоразводного процесса. Все прошло как по маслу, но счастливому разведенному и этого оказалось мало – он требовал судебного преследования прелюбодея и разрушителя святых брачных уз в соответствии с параграфом 172 Имперского уголовного кодекса.
Слава богу, пробурчал про себя Отинг, что не все мужья готовы подавать на развод из-за маленькой измены и уж тем более не каждый рогоносец пойдет подавать заявление в суд. Тогда б все поголовно сидели за решеткой!
Майер Исидор, банкир, – злонамеренная несостоятельность.
Майера он знал. Довольно скользкий тип, но все же весьма и весьма обходительный, да и не раз оказывал помощь. Как жаль, как жаль! Майер взаправду вызывал сочувствие! Но, может быть, все еще и образуется. В любом случае адвокат доктор Книффлих сделает все возможное.
Злонамеренная несостоятельность? Нет! В этом отношении Отинг был абсолютно чист – за исключением Фаро, у него не было банка.
Заседание довольно быстро подошло к концу. Уже в половине первого Отинг сидел в «Монополе» и наслаждался своей икрой с маслом.
– Ну, как ваши дела? – спросил ротмистр.
– Как по маслу! – улыбнулся Отинг. – Какое счастье, что со всеми делами управились уже сегодня! Бидер – шесть месяцев тюрьмы, Штир – три года каторжных работ, Либлих – пять недель заключения, Штопслер – три года и два месяца заключения, чета Думхарт – два года, Вильгельм Хаммель – четыре месяца! Просто рекорд! Что там? Всего вместе три года каторжных работ, восемь лет, один месяц и одна неделя тюремного заключения!
– А что с евреем Майером? Его дело ведь тоже рассматривали сегодня?
– Оправдан, ротмистр, полностью оправдан! Доктор Книффлих был на высоте! С этим делом сразу все было ясно: много шума из ничего.
И Отинг снова принялся жевать так, что слышно было, как у него меж зубов хрустит поджаренный хлеб.

Хелла

С веткой магнолии в руке Хелла спускается по лестнице в туманный сад в утренний час. Она свистом подзывает своих собак, и они прибегают – пара борзых, длинношерстные, остроносые, истинные порождения сарматской степи.
Хелла бьет их кнутом, да так, что они скулят и воют и злобно, мстительно смотрят на нее прищуренными глазами. Но затем она отбрасывает кнут и гладит их.
Она ступает по влажной траве меж двух своих волокущихся питомцев. Сиреневым цветом тянется за ней широкий шлейф ее халата. Халат распущен, но рыжие волосы Хелла держит заколотыми, собранными в гордиев узел.
Медленно она идет между своими собаками; унизанные браслетами руки опущены, в свободных пальцах она держит благоухающую ветвь.
Ветку магнолии.
Хелла размыкает уста. Ее голос монотонный, без жизни, и в то же время он очень чувственный, трепетный, вздымающийся и опускающийся…
Хелла затягивает – то ли речь, то ли песнь без рифмы:
– Госпожа, услышь же меня, моя суровая дива, богиня целомудрия и смерти, та, что властна над телом моим. Выслушай меня, владычица безмилостная, выслушай меня. Я зову тебя, ибо я есть твоя рабыня. От ивы зову я тебя и от веревки на том суку, в чьей петле так весело качался шестнадцатилетний возлюбленный. От стальной пули зову, которую граф, опьяненный страстью, по наущенью моему пустил в сердце свое. От решетки зову, за коей заключен юноша, укравший ради меня бриллиант. От холодных кирпичных стен дома для умалишенных зову, где два брата, сведенные мною с ума, проглядывают воспаленные очи в ночь. Всеми бедами я зову тебя, несказанным горем, всем, что ты дозволила мне, жрице твоей. Дуэлью и убийством, лжесвидетельством и воровством. Самоубийством и болезнью, безумием и смертью призываю тебя.
Своим последним славным делом взываю к тебе, о, госпожа, – лихорадкой ума того белокурого юноши с детским лицом, который по одному проблеску очей моих убил мать свою и принес мне ее еще теплое сердце, дабы я скормила его псам своим.
Всем, всем, всем свершенным взываю к тебе, о, госпожа, богиня моя, и прошу – дай мне этого мужчину! Услышь меня, моя суровая богиня. Его шаг упруг, а говор легок. Для него нет слишком дикого коня и слишком широкого ручья. Ни одна скала не была для него слишком крутой. Он самый быстрый в охоте на лис, первый в плавании на парусной лодке. Ибо он может – и будет! И еще он умен – о, как я его ненавижу! Госпожа тлена и распада, отдай же мне этого человека! Прекрасно и велико тело его, прекрасна и велика душа его. Он танцевал со мной – и так, так я никогда не танцевала. Я, жрица твоя, ученица твоя, в нем вижу властителя. О, не покинь же меня, владычица. Узри, как в бессилии против него сокрушаюсь я днями, неделями. Все, все, что сплела я в сетях моих, все тайные искусства, коим ты научила меня… над ними он… лишь смеется!
Он, лобзая персты мои, смеется.
Отдай мне этого мужчину, о, госпожа. Я умоляю тебя, моя богиня, за все, что сделала я для тебя. За все то отвращение, которое я испытывала, когда неприятное дыхание мужчин касалось щек моих. За все унизительные игры, в которые я играла, чтобы они заплясали-таки под мою дудку – эти макаки, проволочные марионетки. За всю гниль, разъедавшую мою душу, за весь лютый холод, что леденил мое сердце. За великую, святую месть, в честь которой борюсь я, за те удары, нанесенные мужчинами женщинам за долгие эоны…
О, богиня разложения, отдай мне этого мужчину!
В мыслях моих долгие годы служения тебе. Вспоминаю тот день, когда я, женское дитя двенадцати годов от роду, выбежала сюда – в парк, – пока отец избивал мать, хлестал по лицу и таскал за волосы – вот так, вот так, без жалости. О, моя бедная красавица мама! По этой траве бежала я, и здесь я впервые услыхала твой голос, глубоко-глубоко в моем сердце, о, дива. И здесь преклонила я колени и поклялась тебе в верности, госпожа. Пусть телом я была дитя, душа моя понимала безмерный позор, тот вечный, непрекращающийся плен, где мужчина содержит женщину, и сердце мое кричало и клялось отомстить. О, я пообещала мстить днем и ночью, каждым своим вздохом, каждым притоком крови в жилах. Отомстить в жестоком бою за бедную, порабощенную женщину – и за мою несчастную мать…
Но какова цена всей великой мести, какова цена трудов моих и всей жизни моей, если он, этот смерд, так и не падет к ногам моим? Карликам я рубила пятки, калек я пытала каленым железом, идиотов и трусов подводила к краю обрыва и велела прыгать в объятия смерти – и что же? Все это бесполезно, тщетно, напрасно?..
Нет, госпожа, теперь, после многих весен, мстительная моя жажда сосредоточилась наконец на верной цели; вот он, он – Мужчина… Душа моя взывает, о, богиня, укрепи же силы мои в этой битве! В кровавой сече, в последней жестокой схватке…
Дай блеск глазам моим и полноту груди моей.
Дай пышность локонам моим и сияньем надели кожу мою.
Пусть ногти мои будут подобны перламутру.
Пусть ум мой на лету рождает мысли, придумывает образы и сказки в разноцветных красках – все, как Он любит. Пусть рука моя извлечет волшебные звуки из струн арфы, и пусть мой голос усыпит его бдительность, ублажит чуткий слух его льстивыми звуками.
Заставь меня сражаться, госпожа, моя богиня; веди меня к победе – и дай мне Его!
О, как хочу я принести его тебе в жертву, статная моя владычица, когда в любовной горячке извивается он у ног моих! Когда он краснеет и стонет, воет и корчится в яростных душевных муках… Как хочется мне вскрыть жалкую коробушку-голову, которую носит он на плечах, и прижаться к спазматически дрожащему мозгу, к той самой студеной тверди, из которой восходят все его чувства! И пусть глаза его вылезут из орбит, и пускай желчь хлынет ему в кровь от безумной ревности. Пусть обламывает ногти и кусает губы в жажде любви, которую никто никогда не утолит!
Я хочу поцеловать его губы, как никогда женщина не целовала губы мужчины; в его груди я хочу разжечь огонь, его смертный огонь, жертвенный огонь для тебя, моя богиня. И от своих поцелуев, от своих жарких объятий хочу я оттолкнуть его, как нечистого зверя, как отвратительного червя, которого стыдно коснуться и мыском грязной туфли…
Пусть его тело распадется на плесень и дрожь, и да пусть сгниет его душа!
О, моя богиня, отдай же мне этого мужчину!..
…Так Хелла взывала к Лилит, своему божеству. И Лилит услышала Хеллу.
Однажды вечером Она увидела Его у своих ног под деревом магнолии. Он стоял перед ней на коленях, и с Его губ срывались невнятные, разгоряченные признания в любви. Тогда Она вцепилась в его мягкие каштановые кудри, притянула Его лик к своему, и их яростный поцелуй длился долго, очень долго, ибо Она лобзала его так, как никогда ни одна женщина не лобзала мужчину, и огонь, запылавший в его груди, был высок и ярок.
Все случилось так, как Она испросила в мстительной молитве своей. Но…
Но потом уже Он влил в ее уста свой поцелуй, и палящее пламя Его души объяло изнутри и Ее саму, перекинулось и на Ее сердце. И тогда она позабыла о своей мести, и о данных клятвах, и даже о Лилит – своей темной богине…
…А через год он уже хлестал ее по лицу и таскал за волосы. Точно так, как в свое время ее отец поступал с ее матерью.

Распятый Тангейзер

Он неспешно облачился в костюм Пьеро. Черные туфли, чулки, поверх которых ниспадали белые брюки. Большой воротник на плечах и длинные, широкие рукава; все – из матового белого шелка с черными помпонами. Затем – черная бархатная шапочка, плотно прилегающая к волосам. Затем – пудра, очень-очень много пудры.
Он вышел из дома. Уличные мальчишки бежали за ним, кричали и улюлюкали:
– Pazzo! Pazzo!
Ему было все равно. Он медленно, как во сне, шел по улочкам Капри, даже не оглядываясь. Сорванцы оставили его, повернув назад, когда он свернул к апельсиновым садам. Он прошел за Чертозу, старый монастырь, который сейчас служил казармой. Чужие туда не захаживали с тех пор, как здесь сгинул один немецкий художник, и все же это было самое прекрасное место на всем прекрасном Капри. Однако дорогу сюда было нелегко найти, а тут еще хозяин, негодный старый Никола Вуото, запер все двери и калитки в полуразрушенных стенах и громко кричал, ругался и бросался камнями, если кто-то вдруг проходил по его земле.
Но сегодня он не закричал и не бросил камень. Он был так поражен белой фигурой в ореоле солнечных лучей, что поспешил отойти в сень перголы. Он стоял там и дивился. Наконец ему пришло в голову, что это, должно быть, просто синьор; тогда он презрительно прорычал: «Pazzo! Pazzo!» – и долго смотрел ему вслед ядовитым взглядом.
Напудренный Пьеро проследовал дальше. Он перемахнул пару стен, спустился с нескольких склонов, по другим вскарабкался почти как кошка – гибкими, но ленивыми движениями. Через небольшую миртовую рощу и дальше по кактусам мимо скал.
Вдруг он остановился. Прямо перед собой он увидел двух больших, метровых, змей. Но эти обычно пугливые твари, казалось, даже не замечали его присутствия, настолько они были заняты друг другом. Самка ускользала по верхушкам кустов и камней; самец гнался за ней. Внезапно самка взвилась спиралью, резко выпрямилась, обернула голову назад и подразнила языком своего преследователя. А он обвился вокруг нее, изогнулся, вытянулся так, что ее тело задрожало и скрутилось еще теснее, еще сильнее вокруг него. И голубые, со стальным отливом, тела сияли и светились на солнце. Как же это было прекрасно, как прекрасно! Пьеро смотрел и смотрел. Привиделись ли ему эти короны на головах у змей? Золотые свадебные короны…
Он пошел еще медленнее, чем раньше. Наконец он оказался рядом с Марелатто, разрушенной сарацинской башней, прилепившейся к склону. Над ним нависали древние стены Чертозы, слева высилась Монте Туоро, справа же Монте Соларо далеко вдавалась в синеву итальянского моря.
Он посмотрел вниз. Там лежала piccola marina, маленькая пристань с ее рыбацкими хижинами, перед ней – остров Сирены, в окружении белых барашков на голубых волнах. С другого края гордо тянулись Фаральони, могучие тяжелые глыбы, росшие из сердца моря.
Вот место, где у него было свидание. Его последнее свидание с солнцем.
Он сел у самого края обрыва и свесил ноги. Взглянул вниз. Потом достал из кармана пузатую бутыль-демиджон, и темное вино Искьи истекло кровью в бокал.
Пьеро выпил. Он пил за солнце, как совсем недавно пил за море там, внизу, в гроте Аззура. Он осушил бокал одним глотком, снова его наполнил. Снова выпил за солнце и зашвырнул бокал и бутыль далеко в скалы. Затем он встал, отступил немного назад к стене, где отвесная скала давала тень. Там он лег и вытянулся во весь рост.
По его костюму полз маленький рыжий паучок. По белому шелку и помпонам. Как забавно карабкался этот отважный малец! Пьеро пропел:
– Паучишка малый, рыжий… малый, рыжий паучок…
Теперь он широко раскинул руки в стороны и смотрел вверх. Синева высоко над ним смеялась и пела, как будто хотела освободить его от всего. Если бы он немного приподнял голову, то увидел бы море, голубое с белыми облачками на гребнях волн, совсем как наверху. Синева, блистающая, ослепительная синева – Пьеро втягивал ее глазами, хватал руками, впускал во все поры.
Он также слушал музыку синих цветов. Его глаза закрылись, но он все еще видел довольно ясно. Он чувствовал, как мягкое, ласкающее дыхание оседает на его конечностях, как легкая, утешающая истома ласково окутывает его рыхлыми бело-голубыми туманами.
Теперь ему казалось, будто его голова покоится на мягкой женской груди, он точно чувствовал дыхание, нежные подъемы и опускания.
Но он старался не двигаться, не отворять глаз. Он лежал так тихо, так неподвижно, как будто спал. Теперь он вдохнул запах как будто цветущего персика, почувствовал, как узкое бледное личико приблизилось к его ногам. Это была Лили. Она опустилась на колени и прижалась своими бледными детскими щеками к его ботинкам. И Эрминия сидела рядом с ним, с неизменными красными вишнями в светлых волосах. Она снова извлекала из испанской лютни меланхоличные, вялые аккорды «Ла Палома». И Лизель положила руку на сердце Пьеро – тонкую, узкую английскую руку.
Клара тоже была там, ее черные вьющиеся волосы были сплошь покрыты красными настурциями; ее глаза горели, как будто она хотела ими поджечь его. Она затянула очень медленно свою самую красивую песню:

Поскольку ты все лучшее во мне
Отверг, забыв меня, лишь полюбила,
То ненавистью я горю вдвойне —
О нет, тебя я вовсе не простила.

Я в ярости трясу стальную клеть,
Которую сплела собственноручно,
В объятьях рук еще сильней гореть
Желанию убить тебя, разлучник.

Пусть сердца жар и огнь твоих очей
Сверкают жадно, точно грань бокала, —
Пускай умру, оставив в тебе жало,
Мы вместе сникнем в ад, о, мой злодей.

Услышав ее, Пьеро лишь робко улыбнулся.
Мэри Уэйн прикоснулась к нему. Рябь седины прошла по ее рыжим волосам, а губы болезненно искривило время. Казалось, она не видела никого, кроме белого Пьеро.
– Как же легко ты сдаешься! – посетовала она.
И еще многие явились к нему, о, многие. Лора и Стения, черноволосая Долли и милая миниатюрная Анна, Неополита и золотокудрая Кэти… и еще одна, другая.
Она стояла в стороне от остальных, совсем одна, и не двигалась, солнце играло на ее мертвенно-бледном лице. Она была похожа на жрицу, с магнолиями в черных волосах и в бледных руках… это причиняло боль; нет-нет, это невозможно – магнолии в девичьих руках и девичьих кудрях! И все же это была та, на груди которой только что покоилась его голова. Но теперь она стояла в стороне, и на его затылок снова тяжко давил камень.
– Мы – твое бденье и твоя жизнь! – ластились женщины.
– Я – твой сон и твоя смерть! – произнесла она.
– Я обовью твои ноги миртом, – сказала Констанца, а Клара повелела маковым лепесткам трепетать над ним.
От них всех исходил причудливый аромат, как от множества разноцветных гиацинтов, сладострастный, желанный аромат белых женских тел.
Маленькая блондиночка Анна поцеловала его в глаза, Лора погладила напудренные щеки. Лизель попыталась своими тонкими пальцами разгладить горькую морщинку вокруг его рта. В легком танцующем шаге Стения покачивала бедрами, а Эрминия снова и снова напевала странную песню о белой голубке.
Она тоже пришла, она – с магнолиями.
– Я твой сон и твоя смерть, – повторила она.
И остальные женщины расступились. И медленно, не говоря ни слова, она вложила в каждую его раскрытую ладонь по большой красной розе.
Больше он ничего не видел.
Но алые розы обжигали, горели в его руках, крепко прижимая его к камню. Кровавые раны, алые пылающие стигматы…

Утро Паломиты

Дорогая Лили, а помнишь ли ты, как однажды подняла меня на смех? Я попросил тебя позволить поцеловать твои ноги. И ты тогда ответила:
– Брысь, Ханс! Вечно тебе подавай что-нибудь из ряда вон!
Ныне я и в самом деле пережил нечто из ряда вон и хочу поделиться случаем с тобой. Как тебе наверняка известно, летом я гостил в Висбадене. Именно там свел я знакомство с Паломитой – тебе она ведома по моим виршам. Дочь немцев, осевших в Буэнос-Айресе, она прибыла навестить родню. Ее двоюродный брат служит земским судьей, благодаря ему я с ней и повстречался. Паломите было восемнадцать лет, и она была пластичная девушка с очень бледной кожей, прямо как ты, моя дорогая Лили.
Как-то раз я принес жене земского судьи букет цветов. Паломита была дома, и на ней красовалось воздушное домашнее платьице светлых тонов, овитое по всей фигуре пестрым экзотическим узором. Госпожа Клара велела принести ей шампанского; мы пили его, закусывая клубникой и выкуривая сигарету за сигаретой. От ее смеха и болтовни не было отбоя, и она все крутилась вокруг меня: то стул придвинет, то у окошка встанет – в общем, вся из себя энергичная и деловитая. Но Паломита… о, она знала своим движениям цену, равно как и словам. Вытянув длинные ноги, она возлежала в шезлонге, лишь изредка приподнимаясь, чтобы положить пирожное на стеклянное блюдце и одарить меня чутким взглядом голубых глаз. Когда госпожа Клара удалилась на пару минуток по своим делам, я, набравшись духу, подошел к Паломите, взял ее за руку и поцеловал. Она восприняла такое посягательство со спокойствием и достоинством.
Не упомню уже, когда нам пришло в голову, что мы двое любим друг друга. Я стал являться в дом судьи каждодневно – всегда после полудня, в четыре. После дня судебных дел хозяин дома всегда отправлялся на вечер досуга в клуб, так что нас с Паломитой никто не мог потревожить до восьми. Сперва мы пили чай в обществе госпожи Клары, но она всегда в какой-то момент оставляла нас одних. У нее имелись на то одинаковые отговорки: «Извините, мне очень нужно к портнихе!» или «Простите, дети, но ателье уже напечатало пробные снимки – надобно их забрать» – много ль это забот! С легкой улыбкой госпожа выпархивала за дверь; мы тогда шли, по обыкновению, к окну и кивали ей на прощанье.
– Ведите себя хорошо, дети, – кричала она, – мамочка скоро вернется!
Но она никогда не приходила раньше восьми часов.
Мы так мало разговаривали, Паломита и я. Она была такой ленивой и медлительной в каждом проявлении, эта красавица южанка, но в ее лености было что-то божественное, суверенное. Часто она опускалась передо мной на колени, опиралась локтями на мои и взирала на меня; тогда я гладил ее ланиты или читал ей свои стихи.
Или, бывало, она сидела за пианино и играла – в мягкой, терпкой, трепетной манере. Однажды я прижался к ее боку, аккуратно взял ее ногу, снял туфельку и чулок и покрыл сладкую белую ступню пылкими поцелуями.
Она нашла поступок вполне естественным, не найдя в том ничего «из ряда вон» – не то что ты, Лили!
Мы оба любили друг друга, Паломита и я! И ее юная, восхитительная, первая любовь усыпила меня, заставила позабыть обо всем там, в этом киноварном раю, тяжелые турецкие шторы которого едва пропускали маленький солнечный луч. Таково было счастье, которое, смеясь, заключило меня в свои объятия. Я тебе ничего об этом не писал, Лили… о, да разве же я писал тебе хоть раз, будучи счастлив?!.
Но одному другу я рассказал про все это, тебе он знаком, мой милый маленький Чарльз. Хоть с кем-то я должен был тогда поделиться! Я даже заручился его обществом однажды, и в дом на Шлоссенштрассе мы пришли вдвоем. Шампанское тогда разливалось в четыре бокала – я, он, госпожа Клара и Паломита пили за любовь, и моя нежная подруга вдруг обняла меня при всех за плечи:
– О, Ханс, как же ты мне дорог!..
Через каких-то два месяца ее уже ждали там, за океаном, и потому она попросила свою кузину избавить ее от всяческих партий в теннис, гонок, концертов и походов в театр. Подолгу сиживала она дома – наедине с собой… Земский судья удивлялся ее поведению и даже счел, что Паломита, очевидно, страдает от неразделенной любви.
Но любовь ее разделял я.
Восемнадцатого июня я посетил ее в который раз. Госпожа Клара уже удалилась, и Паломита, как обычно, полулежала на диванчике. Мы пожелали друг другу доброго дня, обменялись поцелуями. Вдруг, когда мои пальцы легонько пробежали по ее вискам, она тихонько выдохнула и, похоже, заснула. Я еще несколько раз огладил ее лоб – и вправду спит! Я не практиковал гипноз уже более двух лет, с самого Мюнхена. Там, Лили, если ты помнишь, он был одной из наших постоянных забав!
Паломита спала. Тихонько распустив ее волосы, я зарылся головой в мягкие локоны своей белокурой хозяйки…
Потом зазвенел звонок. Госпожа Клара вернулась; в тот день она осталась с нами. И я снова и снова гипнотизировал Паломиту; она оказалась талантливым медиумом. Каждый приказ она выполняла мгновенно, декламировала, пела, играла – мы могли бы выходить на сцену вместе с увеселительными номерами. Госпожа Клара точно была от нас в восторге.
На следующий день я пришел снова, и когда мы остались вдвоем… легкий нажим руки: «Спи, милая!» – и она откинулась назад, заснула. Для меня это было неизвестным, неописуемо сладким чувством – держать ее спящую на руках.
Бездыханно, недвижимо лежала она… Я целовал ее локоны, ее глаза, губы, руки. И затем – о, я едва ли отдавал себе отчет в том, что делаю! – я распахнул отвороты ее платья и покрыл поцелуями ее белые наливные груди. И каждый день с тех пор я усыплял ее, если только мы оставались одни, – каждый  божий день.
Двадцать четвертого июня солнце так палило в небе, так ярилось. В этот день кровь кипела во мне, как никогда. И вот я вновь у Паломиты, госпожа Клара уходит, прелестная девушка засыпает в моих руках. Тогда-то все и случилось. Я раздел Паломиту донага – она приняла это безропотно. И я, осмелев, забрал ее трепетную невинность…
Она не сопротивлялась, ее глаза были закрыты. Только один слабый вскрик сорвался с ее губ, как у сраженной лани, которую моя пуля настигла давным-давно во время охоты.
С тех пор я редко наблюдал Паломиту бодрствующей. Навещая ее и только улучая момент, я гипнозом уводил ее в сон.
Через два дня я повелел ей:
– Ты слышишь меня, милая? Я хочу, чтобы сегодня ночью ты пустила меня к себе. Тебе нужно добиться, чтобы ключ от дома попал к тебе до того, как уйдешь в свою спальню. Слышишь? Этой ночью ты возьмешь ключ, привяжешь его на длинный шнур и спустишь в окно. Двери оставь незапертыми. Оставь также свет в своей спальне, чтобы я видел, что ты ждешь меня. Ты слышишь, что я тебе говорю? Ты – все – это – должна – сделать!
Паломита дрожала, ее обнаженное тело трепетало в моих руках.
– Ты меня услышала? Ты сделаешь это?
Ее «да» прозвучало неохотно, принужденно. Но я не придал тому значения.
Около двенадцати я поспешил на Шлоссенштрассе. Я взглянул вверх – в окнах горел свет. Я перелез за ограду, миновал палисадник. Из окна ее спальни свешивался на шнурке ключ. Я рванул его вниз, отпер дверь дома, торопясь, поднялся на второй этаж. Дверь ее покоев ждала незапертой, и сама она сидела, полуодетая, на кровати.
Ее взгляд был странен: испуган и недоверчив сразу. Казалось, она смотрит грезы с открытыми глазами. И словно для того, чтобы удержать сновидение, она смежила веки. Я быстро приблизился к ней – одно слово, одно дуновение с уст, и моя милая погрузилась в сон. Всю ту ночь, всю незабываемую ночь, я не отрывался от нее, льнул к ней. Следующую ночь тоже… и ту, что за ней…
Так одиннадцать чудесных, поистине сказочных ночей.
Десятого августа Паломита должна была уехать. В Баден-Бадене ей предстояло встретить своих дядю и тетку, тоже возвращавшихся с отдыха. Оттуда – в Геную, а из Генуи – на родину на борту «Альстера». Ей не хотелось, чтобы я проводил ее до Баден-Бадена, где она провела бы еще два дня, потому я просил, умолял ее вернуться оттуда еще на один день, хотя бы на пару часов. Наконец я внушил ей это во время гипноза и заручился обещанием.
О, как я боялся перед ее отъездом! Тогда я остался один, сам с собой, со своими… ужасными мыслями!
До семи утра я был у нее, затем поспешил домой, омылся и переоблачился. В девять часов она уехала, я принес ей букет на перрон.
– Увидимся завтра вечером! – крикнула она.
Потом она ушла. Я попрощался с земским судьей и его женой, побрел по улицам.
И вот тут-то все и началось. Нечто поднялось мне на грудь, стиснуло горло. Оно судорожно вцепилось в мой мозг раскаленными пальцами, заставляя мои глаза гореть в орбитах. Это мучило, невероятно мучило меня.
А я только и мог взывать раз за разом:
– Господи! Господи!..
Успокоиться не выходило. Вообрази, Лили, меня – меня-то! – мучила совесть!
Нужно было срочно найти кого-нибудь, кто смог бы защитить меня от самого себя. Я свистнул первый попавшийся кеб и погнал к Чарльзу.
Приятель был дома, слава богу! Он еще нежился в постели, когда я сел на ее край.
– Дружище, – окликнул он меня, – выглядишь просто ужасно! Что это с тобой?
– Я расскажу тебе все, мой милый друг, все! Ты ведь знаешь, что я люблю ее?
– Кого именно?
– Овечья ты голова!.. Паломиту!
– Хм… да, похоже на то!
– И ты ведь знаешь, что она меня любит?
– Гм… да, вполне возможно!
И тогда я рассказал ему все, ни одной мелочи не скрыв, – как я гипнотизировал ее, как овладел ею во сне, как проводил с ней одну ночь принуждения за другой. Закончив, я уставился на него. Я словно ожидал, что он вынесет мне некий приговор.
Он прокашлялся, затем изрек:
– Да у тебя, мой друг, на лбу написано – «в тюрьму»!
– Ха, тюрьма… да плевать на это! Да ты забыл, милый, что все это сделал я и что я… люблю ее! И потому за это мне полагается безумие!
Я помчался от него домой и пережил там пару часов, дорогая Лили, таких страшных, таких невыносимо страшных… знаешь, я понял тогда, как ощущает себя убийца, когда до него доходит суть учиненного!
Около двух часов зашел Чарльз. Я заметил его только тогда, когда он положил мне на плечи руки.
– Пошли-ка, – сказал он, – надобно развеяться.
Он буквально тащил меня за собой. Днем мы выехали за город, вечером посетили «Тингельтангель» и паб. О моем грехе не было произнесено ни слова.
Чарльз свел меня к себе домой и не унимался до тех пор, покуда я не слег в постель. Потом он навел мне крепкий снотворный порошок. Ушел только тогда, когда я уже заснул.
Когда я проснулся, он сидел рядом на кровати.
– Наконец-то! – сказал он. – Я тут жду уже битый час, когда ты проснешься! Слушай, я обдумал всю эту историю – для тебя только один выход. Этим вечером она возвращается в город, не так ли? Так ступай к ней и честно сознайся во всем!
Сама мысль повергла меня в дрожь. Но было ясно, что Чарльз прав.
– Ты это сделаешь? – спросил он.
Я поклялся ему, что сделаю.
Около шести часов я был уже на Шлоссенштрассе; она уже вернулась и встретила меня горячими, пламенными поцелуями.
Я с трудом вырвался из ее объятий:
– Паломита, оставь меня, мне надо кое-что сказать тебе!
– Так говори же!
Но я не мог. Я, как безумец, бегал по комнате и ничего не мог выдавить – ни единого слова. Мои руки дрожали, я рылся в карманах. На письменном столе лежало письмо, я взял его, изорвал в клочки, распихал их нервно по карманам; стал хватать карандаши, ручки и разбросал их в порыве кругом себя.
Паломита шагнула ко мне:
– Мой дорогой мальчик!..
Слезы брызнули из моих глаз, но она собирала их поцелуями с моих щек – слезу за слезой. Но когда она попыталась поцеловать меня в губы, я оттолкнул ее:
– Оставь меня, ты не знаешь, кого ты целуешь! Оставь, я хочу сказать тебе об этом… сказать все!
И я рассказал ей обо всем, что учинил, с поджатыми губами, глазами в пол.
Я закончил, но не осмеливался взглянуть на нее.
Наконец мне хватило духу поднять глаза… я узрел на ее губах улыбку – странную, такую удивительную… коварную – в этом не могло быть сомнений!..
Более я не задержался в комнате ни мгновенья.
Она кричала мне вслед:
– Ханс! Любимый! Ханс!
Я едва слышал ее.
Дома меня дожидался Чарльз.
– Ну, как прошло? – спросил он.
– Я сделал все, чего ты хотел, сказал ей все-все! Когда я закончил… она улыбалась!
– И ты?..
– Она улыбалась, говорю же тебе! И этой улыбкой она сказала мне, что все знала, что обманула меня, так подло обманула и оболгала, как никогда ни одна женщина мужчину не обманывала!
Я сжал кулаки в карманах и только теперь вытащил из них обрывки письма. Это был ее почерк. Я сел за стол и стал тщательно складывать конверт и вложенный в него лист. То было письмо Паломиты, адресованное госпоже Кларе, отосланное вчерашним вечером из Баден-Бадена.
– Давай-ка посмотрим, дружище, – сказал мне Чарльз, и мы прочли вместе:

«Милая Клара!
Я должна сообщить тебе приятную новость. Наконец-то это произошло! Когда я сегодня утром поздоровалась с дядей и теткой, мне пришлось спешно бежать вверх по лестнице: я почувствовала сильные боли. В своей комнате я обнаружила, что полна крови. Опасения последних восьми дней, слава богу, оказались напрасными! Надеюсь, что сегодня утром твой муж ничего не заметил; Ханс ушел только в семь часов, и при этом дверь на лестницу ужасно заскрипела!
Когда я уеду, Клара, не думай обо мне плохо. Ты так верно помогала мне, и ты же так часто бранила меня! В самом деле, я была бесконечно легкомысленна и променяла свою юность и девичество на короткое счастье нескольких недель! Но я любила так безмерно, так невыразимо, не сердись на меня, милая!
До завтрашнего вечера,
твоя Паломита.

P. S. Если увидишь Ханса, поцелуй его милые глаза!»

– Она очень любила тебя! – произнес мой друг.
Не помню, что ответил ему…
Бывай, Лили!

Приложение
О, мой родимый хаос!
[Об Э. А. По]

Густаву Майринку – опьяненному художнику, мечтателю, верящему во сны как единственно реальные, – как делал По, как делает тот, кто написал это, – посвящается все здесь написанное. 
Альгамбра 
Апрель 1905 

Легко ступая по серым камням, по старой тропе, которой я так часто ходил, всхожу к священной роще Альгамбры. Врата из гранатового камня широко распахнуты моей тоске, за ними я убегаю от хода времен – так легкодоступен край грез. Там шумят вязы, болтают родники, из лавровых кустов несутся трели сотен соловьев. Там я и буду предаваться думам о моем поэтическом кумире.

* * *

Господа, никто вас к этому не обязывает, в самом деле!
Нет нужды искать и прочитывать какую-либо книгу о художнике, которого любите. Одно лишь разочарование найдете вы – ибо как может раболепная обезьяна рассказывать о Боге? Необходима осторожность в выборе такой литературы…
А поступите вот как:
Вам по душе Фирдоуси? Гёте писал о нем. Вы не знакомы с Гёте? Что ж, прочитайте все написанное им, прежде чем читать то, что он написал о персидском поэте. Только тогда, порядочно узнав писавшего о вашем любимце, вы сможете решить, так ли хотите прочитать то, что этот автор говорит о нем!
Так вы не испытаете разочарования.
Никогда не читайте того, что Ханц и Кюнц пишут о художнике, которого вы любите. И даже если Ханц и Кюнц – самые яркие звезды, а ваш кумир – совсем маленькая тучка на небосводе – не читайте об этом! Взываю, не читайте этого, покуда точно не узнаете Ханца и Кюнца, пока не узнаете, что они имеют право говорить о вашем кумире.
Я этого совета не послушал! Кровь мою застилают тромбы немецкой, будь проклята она, основательности – ничем их не вывести! Зудят они этаким чувством локтя… Я решил – прежде чем браться писать о кумире, глянь, что другие писали до тебя. Вдруг все уже и без тебя хорошо!
Итак, я много прочел об Эдгаре Аллане По – и теперь я разочарован, жутко и сильно разочарован! Был только один, чья душа могла ухватить отголосок его души.
О да, был только Бодлер!
Бодлер, выдувший искусство из гашишной трубки, – как же мог он не понять того, кто красоту доставал со дна бутылки, кто нырял за ней в моря лауданума?..

* * *

Надобно мне теперь позабыть обо всем, что сказали о По другие. Должен предать я забвению и мерзкого Гризвольда, ведь все, что он писал о По, – это желчь, желчь, ядовитая желчь: «По – пьяница, беспробудный пьяница!» Забуду я и не менее мерзостного Ингрэма, этого дурака, что спасал честь моего кумира, твердя упрямо: «Не пил По, капли не брал в рот!» Прежде чем избавлюсь я от этих недостойных – запишу наскоро сведения, которые почерпнул у них:

«Эдгар Аллан По родился 19 янв. 1809 года в г. Бостоне. Произошел из ирландского рода с богатой генеалогией: есть кельтская, англосаксонская, итальянская ветви. В 1816 году вместе с опекунами переехал в Англию, несколько лет проучился в школе-интернате в Сток-Ньюингтоне, в 1822-м вернулся в Америку, в 1826-м – студент в Ричмонде, затем в Шарлотсвилле. В 1827-м путешествует по Европе, переживая самые разные приключения. В 1830-м – кадет-офицер в Вест-Пойнте, а уже в 1834-м – редактор «Южного литературного вестника». В 1836-м – женился на своей кузине Виргинии Клэмм. Зарабатывал как писатель и жил попеременно в Нью-Йорке, Филадельфии, Ричмонде, Фордхэме, бедствуя. Гризвольд характеризует его как человека глубоко пьющего, Ингрэм – как трезвенника. Умер Эдгар По 7 октября в больнице для неимущих в Балтиморе, будучи сорока лет от роду».

Итак, это были бы самые общие сведения.
Теперь и о них я могу забыть.
Но как же тяжко это сделать, право слово!..
Очень медленно иду по аллее Вязов, вверх к Королевскому замку. Сворачиваю и прорываюсь через могучие врата Башни Закона. Я радуюсь тому, что оберег там, наверху, прогоняет сглаз. Я думаю: благодаря ему предшественники, наваждения посредственности, останутся снаружи. Теперь я наверху – один в знакомых комнатах.
Я, наверное, знаю, куда хочу направиться. Быстро – через Миртовый двор, через зал Колонн, во двор двенадцати львов. Налево, в покои двух сестер и через комнату Аджимов. Теперь я там, в Мирадор-де-Даракса, где жила мать Боабдиля – Айха. Сижу у окна, смотрю на старые кипарисы…
Как же трудно все-таки забыть! Напыщенные павлины гуляют в саду, два английских лицемера, одетые по английской моде – круглые шляпы, черные пиджаки. В зубах короткие курительные трубки, в руках – путеводители.
– Пьяница был этот ваш По! – шипит один.
– Ну уж нет, сущий трезвенник! – фыркает другой.
Вот бы сбить с них шляпы! Вот бы крикнуть им: «Вон, крысы, вон! Вам кричит тот, кто чувствует художника, которого любит! Он пел на вашем языке – и вы, варвары, ничего о нем не знаете!»…
Но они уже прошли, конечно же, я вновь один…

* * *

Пьяница или трезвенник – вот как англичане судачат о своих поэтах. Они Мильтона морят голодом, у Шекспира крадут всю его жизнь, они ковыряются кривыми пальцами в семейных историях Байрона и Шелли, Россетти и Суинберна, сажают Уайльда в тюрьму и перемывают кости Чарльза Лэмба и По – потому что те пили!
Я рад, что я немец! В Германии великим людям дозволялась безнравственность. Быть безнравственными… то есть: не совсем  такими нравственными, как добрые мещане и церковники. Немец говорит: «Гёте был нашим великим поэтом». Он знает, что тот был личностью не слишком положительной, но не принимает это близко к сердцу. Англичанин говорит: «Байрон был аморален и потому не мог быть  великим поэтом». Только в Англии высказывание этого отвратного проповедника-моралиста Кингсли о Гейне способно было пойти в народ: «Не упоминайте о нем… он был плохой человек ». Безумие, произвол!
Но если все будет по-другому, если все народы вокруг вдруг признают и любят «несносных» английских поэтов, если англичанина наконец заставят говорить о них – тогда он начнет врать. Он не откажется от своего лицемерия, он заявит: «Согласно недавним исследованиям, этот человек вовсе не был безнравственным, скорее, он был высокородным, совершенно чистым и абсолютно невинным»! Таким образом, английские лжецы «спасли честь» Байрона, так что не пройдет много времени, как они также сделают Павла из Савла Уайльда! Так за высказываниями о По авторства Гризвольда последовал Ингрэм: «О нет, По в действительности не пил!» Теперь англичане могут признать Эдгара Аллана По, после того как он официально подтвердит, что тот был нравственным человеком!
Но мы, не претендующие ни на малейшую претензию к буржуазной и пафосной чистоте нравов, любим По и пьющим. Более того, мы любим его за то, что он пил, ибо знаем: именно из яда, разрушившего его тело, взросли чистые цветы, чьи художественные ценности – нетленные.
Как произвести объекты искусства – дело, которое не касается непрофессионалов. Это художник должен решить сам с собой, никто не должен вымолвить ни слова в его адрес или вынести уничижительный вердикт. Только тем немногим, кому он дает представление о своем творчестве, потому что они любят его, только тем, кому разрешено молча смотреть, дозволено и судить хоть как-то – про себя…
Уайльд рассказывает сказку о прекрасной розе, выросшей из сердца умирающего соловья. Студент, сорвавший ее, удивился: он никогда не видел такой чудесной, кроваво-красной розы. Но он не знал, как появился этот цветок.
Мы восхищаемся тигровой орхидеей, самой великолепной из всех орхидей, но делает ли ее менее красивой тот факт, что она питается насекомыми, которых медленно, самым жестоким образом, переваривает? Мы радуемся великолепным лилиям в парке Цинтры, мы поражаемся: таких больших, таких белых мы их никогда не видели! Какое нам дело до того, что всем исключительным великолепием они обязаны тому обстоятельству, что умный садовник обработал их почву не «природной» водой, а искусственным удобрением?
Придет время, и столбовые дороги нашего трезвого искусства, скупо освещенные здесь и там тусклыми фонарями алкоголя, будут вызывать лишь снисходительную улыбку. Время тех, для кого понятия «опьянение» и «искусство» сделаются неразрывным целым, кто признает разницу лишь в рамках единого Великой Науки Самоотравления. Лишь тогда первопроходцы взойдут на достойные их вершины: Гофман, Бодлер, По – те художники, кто первыми сознательно работали с познанием себя через яд.
Будем честны! Есть ли художник, который может полностью избавиться от ядов? Разве вы все можете отказаться от своих малых ядов: чая, табака, кофе, пива, всего этого? Разве дух не должен быть «отравлен», чтобы создать художественные ценности, будь то случай, когда он получает яд через тело, будь то… совсем иной способ?
А ведь есть, есть иные способы…
Искусство противоположно естеству. Человек, живущий воздержанием физическим и психологическим, чьи предки также жили одинаково воздержанными в течение долгих поколений (поэтому его кровь не отравлена, как у нас), вовек не сможет стать художником – если только Божья благодать не подарит его жизни другие ощущения, которые смогут вызвать исступление, экзальтацию. Но это ведь тоже яд – для души! Естество и искусство – злейшие враги: там, где правит одно, другое совершенно немыслимо.
Что такое – в самом прямом, лучшем смысле – художник? Сеятель культуры на новой земле бессознательного. Сколь немногие заслуживают этого звания, если смотреть в таком свете. Гофман заслуживает, и Жан Поль, Вилье и Бодлер – и, само собой, Эдгар Аллан По. Даже Гризвольд был вынужден признать это за писателем, проникшим в некоторых своих рассказах в такие закрома души, о которых никто до него – и меньше всего, ученый – не мог и догадаться!
В серых облаках тумана расстилается перед нами огромная страна бессознательного, вечная земля наших устремлений. Нищий греется на тусклом солнце, сытый богатей ежится у яркого камина – все так. Но кровоточащая, невыносимая печаль заставляет иных людей выйти за пределы изведанного. Тройная броня мужества, достойная героев Робура и Аэса, должна защищать вашу грудь, когда вы покидаете солнечную землю сознания и плывете в Авалон по гибельным водам. И многие, многие бесславно гибнут, даже не взглянув за мглу.
Но очень немногим удается прорваться. Найти новую территорию, открыть ее для человеческой культуры: немного раздвинуть границы сознания. Теперь, вслед за смелым художником, люди могут послать землемеров и архитекторов – людей науки.
Теперь несомненно, что помимо других способов – так называемых ядов, которые мы называем опьянительными средствами, – есть и другие, которые подходят для того, чтобы вывести за порог сознания. Если кому-то удается где-то закрепиться в этой жизни по ту сторону, превратить метафизическое в нечто позитивное, он создаст новую культурную ценность, став, в самом благородном смысле, художником.
Может быть, здесь необходимо подчеркнуть: в опьянении как таковом нет ни толики творческого? Никаким ядом не выпытаешь ты из человека то, чего в нем не было отродясь. Никакие Гризвольды и Ингрэмы, чем их ни отрави – спиртом, дурманом, гашишем, – ни за что не создадут что-либо высокохудожественное. Но отравление может, помимо других причин, заставить прозреть много позже – и в этом прозрении, в этой стихии хаоса всякий человек порой покоряет самые высокие вершины, на которые только способен его разум.

* * *

Гризвольд был прав: Эдгар Аллан По пил. А поскольку – как и у всех нас – его тело относительно слабо реагировало на отравление алкоголем, было притуплено привычками к употреблению спирта поколениями предков, – пил он помногу. Он напивался, но шел на это с устремлением войти в хаотический водоворот, из которого – возможно, долгие годы спустя, – всплывали и приставали к берегам его ума новые художественные ценности. Такое опьянение – не услада, оно – ужасающее мучение, какого сознательно жаждет только тот, у кого на лбу пылает каинова печать творца.
Есть ли более позорная ложь, чем банальное: «Художник ни дня не работает в жизни – он только творит в радости»? Тот, кто это сказал – и массы, бездумно повторяющие за ним, – никогда не окунался в хаос художественного порыва. Там человека всегда ожидает мука, даже если – в редких случаях – в те беспокойные течения его завело наслаждение.
Говорят, что матери-кошки с радостью и удовольствием рожают своих детенышей, но потомство их – бедные слепые котята. Вероятно, автор еженедельных колонок в какой-нибудь провинциальной газетенке или безвестный виршеплет «Берлина ночью» тоже с радостью и удовольствием изливают свои строки на бумагу – но произведение искусства никогда не рождается без боли.

* * *

Я вновь брожу по могучему дворцу пятого римского императора немецкого народа Карла, вдоль громадной колоннады. Я восхожу по протяженной аллее белокурых акаций, миную лужайки, засеянные тысячами голубых ирисов. Мне отворяют, и я ступаю в Башню Принцесс, где дочери султана – Заида, Зора-ида и Зорахаида – некогда подслушивали у окна песни пленных христианских рыцарей.
Над долиной я вижу холм: там Боабдиль, уходя в изгнание, испустил прощальный вздох по утраченной Гранаде. Я гляжу на сады Генералифе, отчетливо вижу многовековые кипарисы, под сенью которых жена последнего мавританского короля – Хамет, самая красивая из рода Абенсеров, – назначила свое зловещее рандеву.
Здесь у каждого камня – мутная, позабытая история…
Глубоко внизу в долине проходит тропа, ведущая далеко вверх, к месту погребений. Несколько черных коз пасутся на зеленых склонах. Сзади, под башней Узницы, у выбитых в скале ворот, дежурит оборванный таможенник. Вокруг него прыгают длинноухие зайцы, кудахчет семерка петухов, которым перед боями уже срезали гребни и ощипали хвосты. А далеко на востоке багрово светится снег дикой Сьерра-Невады…
Похоронная команда в обносках движется по долине. Двое мужчин несут на плечах небольшой детский гроб, открытый по испанскому обычаю, – еще один волочет крышку. Гроб очень простой, три желтые доски и две планки. Но внутри лежат цветы, много цветов, красные, желтые, белые и синие цветы, из-под которых выглядывает восковая головка с черными кудрями. Ни священника, ни родственников, даже отца и матери в этой процессии нет. Шесть бедняков-плакальщиков – и только…
В море пестрых лепестков утопает мертвое дитя – среди этих оживленных, свежих ароматов цветенья. Как хорошо, что не закрыли ей глаза! Теперь, пытливо выглядывая из-за разноцветных бутонов, смотрит она вверх, на старый мавританский королевский замок. Такой счастливой она выглядит среди цветочного великолепия, эта юная мертвая девочка, такой довольной и счастливой – какой, возможно, никогда в жизни не была.
Здесь  должен был сидеть Эдгар Аллан По. Как грезил бы он, какие многоцветные легенды витали бы вокруг него на своих легких крыльях! Он выковал бы в медных словах новую Альгамбру, и она на многие века пережила бы высокие башни Насридов.
Здесь , возможно, иные яды ввергли бы его в хаос творения – и выпивка уже ему не потребовалось бы. Но он задыхался там, в Новой Англии, где его несчастный поэтический дух был зажат в стенах грубого быта. А вот Вашингтону Ирвингу, этому типичнейшему из англоговорящих моралистов, довелось гулять при здешней волшебной луне. «Альгамбра», написанная им, стала всемирно известной. Каждый день доводится видеть иностранцев, что расхаживают тут, держа в одной руке путеводитель, а в другой – его книжицу. Да, есть в ней своя красота, отрицать глупо – но разве выкована она из духа Ирвинга? Душа мертвого римского города просто высказалась через него – он не был поэтом, а всего лишь мелким буржуазным писакой. Эту красоту создал не он, а сама Альгамбра – вопреки ему…
Пылкая тоска По не знала ничего из всего этого. Чтобы выделиться, чтобы пробудить в себе хаос, возвышавший его из всех окружавших его десятков ценностей, ему оставалось лишь одно средство. Помимо совсем незначительных предложений, которые вряд ли могли вдохновлять, этот несчастный поэт только раз в жизни получил поцелуй музы извне: через свою прекрасную любимую жену Вирджинию Клемм. Пусть моралист зовет это опьянение святым, божественным, пусть он ругает поэта за другое вдохновение, полученное от спирта и опиума, ибо то вдохновение нечестивое и чертовское: пускай! Художественные ценности, народившиеся благодаря ему, не менее великолепны.
Но для По божественный хаос был едва ли менее мучителен, чем дьявольский! Ад должен был стать для него тем, что было раем для других, – горячо любимый, блаженный ад, чье пламя, однако, опаляло ничуть не слабее. Вирджиния – прообраз Мореллы и Лигеи, Береники и Линор, – была обречена на смерть еще до того, как протянула руку поэту. И По знал, что под ярким румянцем на ее щеках скрывается чахотка, что в ее глазах неизлечимая болезнь. Вечерами, лаская любимые локоны, он думал: «Ей осталось прожить еще столько-то дней», а по утрам говорил себе: «Еще на день меньше». Его губы целовала умирающая. Прекрасная головка покойницы лежала у него на плече по ночам. Когда он просыпался от стонов и хрипов ее умирающих легких, белые покрывала казались ему саваном, а холодная влага на ее лбу – смертным потом. Смерть, растянутая на годы, зримая медленная смерть возлюбленной – таким было единственное «счастье» самого несчастного из всех поэтов. Прекрасная обреченная супруга будила в нем чувства, но то были страх, немая сдержанная боль, отчаяние под маской улыбки. Прочитайте прекрасные истории, порожденные в его душе Вирджинией, и почувствуете отголосок того, в каких невысказанных муках родились они.
Прежде чем последняя нить жизни оборвалась и безмолвная Вирджиния нашла свой последний покой в склепе, По написал свой шедевр – «Ворон». И в этом стихотворении, не имеющем равных в мировой литературе – хочу крикнуть эти слова в лицо английским лицемерам! – «священный»  пафос истекающего кровью сердца объединился с «греховным и подлым» хаосом пьянства!
Любой врач, который занимается случаями безумия, может с легкостью доказать, что в «Вороне» с абсолютной уверенностью запечатлен бред. Столь же легко ему доказать иное опьянение, которым поэт обязан здесь Вирджинии, «потерянной Линор». И с этим можно сравнить откровенное, удивительно прозрачное эссе, написанное По о создании этой поэмы – каждую строфу, каждую строчку, каждый звук он обосновывает поразительно простой логикой, почти как если бы хотел доказать теорему о биноме! Правда, главное – хаос души и его возникновение из святого и такого нечестивого опьянения, – не поминает он и словом. Он ведь написал свое эссе для читателей новоанглийских журналов – как они должны были понять поэта, который говорил о хаосе? Ремесленная составляющая искусства, основанная на мастерстве, никогда не была показана поэтом более четко и убедительно, чем в этом эссе: учебник стихосложения на примере мастера! Правда, многоуважаемые швея или юрист не смогут обучиться по нему – но для художника оно есть самое ценное наставление. Если он сможет благодаря ему понять, что исступление само по себе не родит совершенного стиха – что потребны обычная работа, презренная техника, обдумывание и подача, взвешивание и озвучивание – то это само по себе многого стоит. Не грозная мысль арабского строителя в одиночку создала великолепную Альгамбру – каменщики и погонщики ослов, садовники и красильщики, каждый внес свою лепту!
Эдгар Аллан По был первым из поэтов, который с такой откровенностью говорил о стихосложении, как о чистом ремесленничестве. В этом и, возможно, только в этом его подход был сугубо американским, и здесь он, более того, раньше всех заступил на порог современной мысли. Блестящее доказательство достоинств По как художника – он пишет только о технике и ни единым словом не поминает интуитивное прозрение, что не сходит с уст неумех. Быть может, если бы По писал для иного сорта читателей, то он заступил бы и дальше – и написал бы руководство по пьянству.
Никогда еще до него никто другой так не разлагал собственное произведение искусства, не препарировал его до последнего волокна. Божественный голос, диктовавший Библию, будоражит умы верующих и по наши дни, и господа «Творцы Божией милостью» благоразумно не проливали свет на сей фантом вдохновения. Когда на них нисходил Святой Дух, они рисовали, писали картины и музыку и выпускали в свет своих более или менее непорочных духовных детей. Все было так миловидно, так удобно, что и некоторые великие художники разделяли веру в такое мистическое покровительство. «Пьян от Бога», говорили о фракийском певце, хоть он был трезв, как Сократ. Такая мысль, в своей дионисий-ской первобытной форме почти совпадающая с нашими современными воззрениями о пьянстве и хаосе души, в позднейшем аполлонианском восприятии превратилась в «божественное миропомазание», которое, подобно многим другим представлениям, затмевающим ясность мысли, было с превеликим энтузиазмом принято христианским мировоззрением. Все яркие слова о месте на Олимпе, о поцелуе музы и божественном опьянении, о богобоязненности художника и т. п. – о которых мы, слава богу, больше ни в малейшей степени не помышляем, – берут исток именно здесь.
Для того чтобы развеять этот сверкающий туман, требовалось мужество! Немногие, очень немногие произведения мировой поэзии выдерживают такой безжалостный расклад. Но поскольку По сконцентрировал в «Вороне» искусство предельно чистое и совершенное – он смог отважиться на такой шаг. Мелкое, смешное и нелепое, которое рассыпает в прах все возвышенное – оно ничто против него и не может сравниться с таким совершенством.
Мой взгляд падает на стены зала. Мудехарские арабески и куфические афоризмы сплетаются и растворяются друг в друге, и глаз не может насытиться их фантастической гармонией. Арабское чудо сделано из гипса, обыкновенного гипса – банальный материал! Но даже будучи изваянным из бросового сырья, это совершенное произведение искусства не теряет своей величавости. Обычная материя дышит намеком на душу – искусственное торжествует над естественным, и оно настолько велико, что и осознание смехотворности материи, легшей в его основу, не в силах умалить итог!
По больше не нуждался в тех обносках, что могла дать ему ложь. Он понял, какой изорванный и непотребный этот покров, и смело сорвал его с себя. В нескольких словах, которыми он в «Эврике» определил понятие интуиции как «познание истины, основанное на хождениях от общего к частному и от частного к общему – подчас настолько неясных, что их маршруты ускользают от нашего сознания, не поддаются пониманию и насмехаются над выразительностью языка», – кроется одна из причин, по которой он мог бы понять, что есть «интуиция» в художественном творчестве, более ясно, чем любой другой даровитый современник. Поэт-философ, выступая против так называемой «интуиции» философии, в частности, анализируя и оспаривая Аристотеля и Бэкона, также определяет ее значение в узком современном смысле. Величие этого первопроходца современного духа состоит в том, что По, романтик и мечтатель, был, тем не менее, реалистом, никогда не упускавшим почву из-под пят!

* * *

Итак, Эдгар Аллан По – первый! – явно познал технику мышления и предвосхитил высказывания Золя о том, что искусство – это усердие, на десятилетия вперед. И этот же Эдгар Аллан По написал в своем предисловии к «Эврике»:

«Тем, кто любит меня и кого я люблю – мечтателям и тем, кто верит в сны как в единственно реальные вещи, я посвящаю эту книгу истин не для того, чтобы рассказывать истины, а ради красоты, которая таится в истине, которая одна только делает истину истинной. Я посвящаю вам это произведение как плод искусства, роман, если хотите – или, если это не слишком громко прозвучит, как поэму. То, что я здесь говорю, верно, поэтому не подвластно смерти: и если оно все же вдруг умрет – то воскреснет для вечной жизни».

Таким образом, По, совершенно независимо от Теофиля Готье, открывает принцип L’art pour l’art. Но он идет дальше Готье, видевшего красоту лишь глазом художника, и глубже Готье, для которого проявлением красоты служила лишь внешняя форма. Для По только красота творит истину, чье существование немыслимо вне красоты. Это величайшее требование, когда-либо предъявленное к искусству, и поскольку оно может быть исполнено лишь во снах, сны для По – Абсолют реального, тогда как в яви он не находит ничего хоть сколько-нибудь ценного.
Здесь По – романтик – вновь выступает первопроходцем: он первым открывает то, что мы называем «современным духом». Предвосхитив мануфактурные принципы Золя, установив парнасский художественный принцип независимо от парнасцев, По заглядывает на полвека вперед и выдвигает требование настолько ультрасовременное, что даже сегодня лишь небольшая часть наиболее ясных умов воспримет его во всей радикальности.
Оплодотворение литературы культурных народов духом По расцветет только в этом столетии: прошедшее выглядело для него всего лишь чередой нелепиц, которые, правда, сбивали с толку оптимистов, которых Жюль Верн и Конан-Дойль воспитали на целый век вперед. У По есть вещи в духе этих мастодонтов – несомненно, написанные сугубо ради хлеба насущного: морские и лунные приключения Гордона Пима и Ганса Пфааля, гроздь криминальных новелл («Убийство на улице Морг», «Украденное письмо», «Золотой жук»). По знал нужду, знал, что значит голодать, – поэтому и писал такие рассказы, еще занимался переводами и литературными обзорами… Правда, в сравнении с любым вышедшим из-под его пера детективным рассказом, пускай даже самым слабым, меркнут все похождения преосвященного Шерлока Холмса. Почему народная аудитория, и в том числе говорящая по-английски, все же с энтузиазмом поглощает надуманные детективные истории Дойля и думать не думает о По? Нет ничего более непонятного для меня! Персонажи По, как и у Достоевского, столь реальны, его композиция настолько бесшовная, нарочито неразрывная, что воображение читателя неотступно держится в сетях истории – и даже самый храбрый не устоит перед описываемыми ужасами, мучительными убийственными ужасами, которые проявляются в сознании подобно дагеротипическому отпечатку.
У необычайно популярных подражателей По, напротив, ужас оборачивается легкой щекоткой, которая ни на мгновение не вызывает у читателя сомнений ни в благополучии, ни в счастливом исходе. Читатель постоянно помнит, что все это лишь глупейшая ерунда. Он стоит выше рассказчика – это-то ему и нужно! Но По… По хватает читателя за волосы, увлекает в бездны, низвергает в самый ад: простак утрачивает зрение и слух и не понимает, где и как ему быть. Вот почему бюргер, любящий спокойный сон по ночам, предпочитает театрального героя с Бейкер-стрит, а леденящие кошмары По – увольте! Мы видим: даже тогда, когда По хотел быть буржуазным писателем на широкую потребу, – он ставил перед собой чересчур высокую цель. По взывал к тонким чувствам буржуа, наивно полагая, что разговаривает с равным себе! Он нес свой мозг на рынок и бегал от одних публикаторов к другим – к людям, которые хотели купить солому!

* * *

Но грядущие времена, верю, созреют для дара поэта. Уже мы ясно осознаем путь, ведущий от Жана Поля и Гоффмана к Бодлеру и Эдгару Аллану По. Это единственный путь, по которому может идти развитие культуры, и у нас уже имеются некоторые подступы…
Такое искусство больше не будут стеснять тесные национальные одежды. Оно будет осознавать, что существует не для «своего народа», а исключительно для просвещенных слоев, будь то германские или русские, латинские или еврейские. Ни один творец никогда не работал для «своего народа», хотя почти все стремились к тому и верили в свой успех. Широким массам в Испании совершенно незнакомы Веласкес и Сервантес, и точно так же английские рабочие ничего не знают о Шекспире и Байроне, французы – о Рабле и Мольере, голландцы – о Рембрандте, Рубенсе. Немецкий народ не имеет ни малейшего представления о Гёте и Шиллере, не знает вовсе имен Гейне и Аллерса. Опросы среди солдат отдельно взятых полков – «Кем был Бисмарк? Что за заслуги у Гёте?» – должны же наконец открыть глаза самому доверчивому слепцу. Целые миры отделяют культурного человека в Германии от его соотечественников, которых он ежедневно видит на улице: ничто, кроме разве что водосточного желоба, не отделяет соотечественников от культурного человека в Америке.
Гейне внял этому – и бросил вызов Франкфуртской школе. Эдгар По выразил это же чувство куда яснее. Но большинство художников, ученых и образованных мужей из всех народов так мало понимали, что до наших дней тонкое «Сторонись черни» Горация имеет вопиюще неверное толкование! Художник, который хочет творить для «своего народа», стремится к чему-то невозможному и часто пренебрегает чем-то достижимым, но более высоким: творить для всего мира. Над немцем, англичанином и французом стоит высшая нация, культурная нация, творить для нее – вот достойное дело. Здесь По был, как и Гёте, последователен – хотя и в другом, столь же сознательном, но не таком современном смысле.

* * *

Очень медленно я шагал в парке Альгамбры под старыми вязами, которые посадил еще Веллингтон. Во все стороны плещутся стремительные источники, смешивая свое пение со сладостными песнями ста соловьев. Между высокими башнями я шагаю в пышной долине Альгамбры. Кому принадлежит сей волшебный замок, милый духу сад грез? Обнищавшему вдоль и поперек испанскому народцу, который мне немил? Иностранцу с путеводителем в толстой руке, которого я в любой день предпочту обойти за версту? Нет – все это для меня и для тех немногих, чьи души способны воспринять такую красоту. Чье прикосновение способно одалживать жизнь этим камням, этим кустам, чей дух понимает, что эта красота – истина. Все вокруг меня и все остальное, что только есть прекрасного на этой земле, является священным, неприкосновенным достоянием лиги культур, стоящей превыше всех народов. Эта лига – властительница, она – владычица: иной власти над собой красота не потерпит. Понять это – овладеть миром. Эдгар По понял это одним из первых.
Я отдыхаю на каменной скамье, где когда-то грезил Абдул-Хадъяй. Струя фонтана передо мной падает в круглый мраморный бассейн. Я, похоже, знаю, зачем султан сиживал здесь один в сумеречные часы: здесь так славно мечтается.
Жил некогда поэт, который ничего не доверял бумаге, кроме лишь разговоров с мертвыми. Он беседовал со всеми семью мудрецами и со всеми царями Ниневии, с жрецами Египта и с фессалийскими волшебницами, с афинскими певцами и римскими воеводами, с королем Артуром и его свитой. Вскорости у него не осталось желания обращаться к кому-либо из живых – насколько усопшие интереснее! Конечно, нет никакой сложности в том, чтобы обратиться к собрату-покойному: любой мечтатель способен на такое, ведь в сны он верует, как в единственную реальность.
Разве я не бродил сегодня по залам там, наверху, с ним, кого люблю? Разве не показал мертвому часть красоты мира, которую живые его глаза никогда не видели? Теперь он стоит передо мной, прислонившись к вязу.
– Спроси меня хоть о чем! – восклицает он.
Он, наверное, чувствует, как я ласкаю его глазами. И он отвечает – слова звенящей капелью льются с его губ, ибо голос его вырывается из фонтана, из клювов соловьев. Голос этот слышен в шуме листьев старого вяза – да, там тоже живет мой умерший друг.
– Оставь мою нищую жизнь, – говорит Эдгар Аллан По. – Обратись лучше к Гёте: он был человеком знатных кровей и мог позволить себе разъезжать по миру в упряжке о шести лошадях. А я был просто одиночка.
Я не отрываю от него взгляда:
– Говори, мой кумир! Веди речь о тех, кто любил тебя, и о тех, кого любил ты!
– Жизнь, которой я жил, позабылась, – отвечает он. – И вовсе не после того, как меня не стало, как могут подумать люди. Каждый день забываю я о следующем дне – иначе как продолжать влачиться? Но моя настоящая жизнь – она во снах, и ты знаешь об этом!
По земле стелется легкий вечерний туман, сладкая прохлада лобзает меня в виски. Да, все так – я знаю жизнь его грез, ибо он подарил ее мне и миру. И жизнь эта неторопливо протекает передо мной в его творениях.

* * *

Вильям Вильсон. Конечно, это По. Настолько По, что гнусный моралист Гризвольд приводит год его рождения – 1813-й – как год рождения поэта! И это не мешает ему же, гнусному моралисту, приписать: «Литературе не ведом иной пример, когда у человека не было бы и тени совести, как у По!»
Мальчик в старом интернате Сток-Ньюингтона уверенно помыкает всеми своими однокашниками, но только не тем, вторым Вильсоном: самим собой. Беспечный ум вновь и вновь превращает этого мальчика, юношу и мужчину в негодяя, но он никак не может избавиться от своей совести: второго Вильсона, самого себя. Вопреки угрызениям совести склонность к преступлениям заставляет его странствовать по миру, но он вечно выступает своим же строгим судьей и палачом.
Так отравлено детство поэта, так отравлено его отрочество. Унаследованное и еще более развитое воспитанием чувство добра и зла так сильно проникло в него – и не находит выхода, а гибнет в нем, травя изнутри. Каждая маленькая несправедливость, которую он совершил, вырастает в его грезах до чудовищного преступления и мучает его, мучает вечно. Более того: мысленный грех, игра с идеей зла – стали истиной в его снах. Он сам герой всех своих ужасных историй. Грехи отцов мстят последнему отпрыску рода – подобно Фридриху фон Метценгерштейну, он мчит на демоническом коне в самое жаркое пламя ада.

* * *

Как же шумят листья вяза! И я слышу несмелый голос из порыва ветра:
– Если бы я не был поэтом, я бы, наверное, стал убийцей. Или мошенником, вором, фальшивомонетчиком…
Листья вязов звенят, и снова его голос прорезается в них:
– И, возможно, на этой стезе, в этом хаосе – был бы куда счастливее…

* * *

А я не уверен, что это так!.. Жил ли когда-нибудь злодей, которому его преступления отплатились такими же страданиями, как поэту – лишь пропущенные через себя, но им самим не претворенные грехи? В хаосе своих снов, единственно реальном, Эдгар Аллан По бывал не только убийцей, но и жертвой. Заживо хороня своего недруга в погребе в «Бочке амонтильядо», он и сам оказывается замурован. Убивая – ибо ничто иное не умалит ужас – человека с оком стервятника, он прячет труп за половицами, но сердце-обличитель, чей стук все никак не смолкает – его собственное! Тень двойника Вильяма Вильсона – его личного двойника-судии – не отступает ни на шаг.
Редкий художник так мало отдалялся от им созданного, и никогда и никто не жил так полно в своих творениях. Немцу и французу было бы легче попрать злосчастные моральные представления, но Эдгар По, рожденный и воспитанный особым образом, влачил у себя в душе угнетающее богобоязненное благочестие, от которого никогда не мог окончательно избавиться. До самых последних дней своих не размыкал По круговорот добра и зла. Это древнее пуританское проклятие довлело над ним, и ни одна обещанная викторианами казнь не миновала его – бедная его душа испила чашу преисподних страданий Иеронима Босха, Брейгеля и Гойи до окончательной капли.
О да, будь он преступником въяве, а не только в снах, заверши он свое существование на виселице, а не в больнице для бедняков, его жизнь была бы несчастной и жалкой… но не такой ужасной.
Но священные храмы подчас возводятся на костях, а лилии охотно растут на полях брани, залитых кровью. И нам выпало счастье увидеть великолепные цветы, выросшие из отравленного сердца Эдгара-поэта.

* * *

В парке Альгамбры плещут ручьи. Маленькие озорные ручейки, как весело щебечут они и журчат! Они быстро текут мимо по своим выложенным галькой руслам – точно такие же скоротечные, как и редкие счастливые часы в жизни поэта, те часы или даже минуты, когда он мог отдаваться невинным забавам.
Да, По видел и светлые сны – например, о мужичонке с непомерно большим носом, которым вдруг восхитился весь мир, от художников, желающих изобразить его, до знатных дам, стремящихся запечатлеть на нем поцелуй. А рассказ, посвященный этому оригиналу и чудаку, «Светский лев», во многом предвосхитил стиль Марка Твена – только у По такие гротески и преувеличения даже более «воздушные» и естественные! Ни в одной другой его истории так полно не раскрыт талант По-каламбуриста.
Он посмеивается над нищенской похлебкой, которой потчуют еженедельники своих благонравных читателей, учит мисс Зенобию, как нужно писать сенсационный рассказ для журнала «Блэквуд», дает голос досточтимому мистеру Каквасу Таму, эсквайру и издателю «Абракадабры», чтобы тот занятно сплетничал о своей литературной жизни. Как легко, как незлобиво и уместно шутит этот угрюмый поэт – точно журчит ручеек, бегущий через парк Альгамбры…
Но вслушайтесь – примешивается к тому звуку и тоскливая, страждущая нота.
Это всего лишь соловей кричит там, за журчанием воды – и будто бы в птичьем крохотном теле тоже сокрыт голос поэта! Такой чистый и непорочный, что посрамить мог бы и святую Цецилию Римскую, принудил бы бросить в досаде скрипку наземь. И Аполлон отказался бы от своей лиры, услышь он его. Пусть даже сам Ад не был достаточно глубок для поэта в его греховных снах, пречистые небеса не вполне высоки для одухотворенных его песен.
Нигде у поэта мы не находим хоть одной фразы, одной беглой мысли, касающейся плотской любви. Никакой другой поэт не был так чужд фривольности и похоти, кроме, может быть, Шеербарта. Нигде не найдем мы также и следа социального чувства. И все же в груди его бьется сердце, жаждущее любви, и он испытывает непреодолимую потребность одарить кого-то этой любовью. Однако поэту не дано любить человека, ибо всегда и везде видит мелкие отталкивающие черты, заставляющие опуститься любовно протянутую руку и ласковое слово умереть на языке. Стремление к добру и любви он обращает на братьев наших меньших – ласкает собаку и кормит голодающую кошку. И ничего не надо ему, кроме этих преданного взгляда и довольного мурлыканья. Все это отчетливо проступает из рассказа о Черном Коте, где По акцентирует свою привязанность к животным и называет ее главным источником радости в жизни. Если это и был самый богатый источник радости в его несчастливой жизни, то, несомненно, он же был и самым чистым, ибо высокая любовь к умирающей супруге дарила ему радости, смешанные только с ужасающими муками.
У Эдгара Аллана По, который и есть Родерик Ашер во плоти, в груди, как у ангела Израфеля, вместо сердца была лютня. Когда он смотрел на прекрасную возлюбленную, его сердце рыдало – но лютня пела. Нежные струны тоски рождают чистые песни о Морелле и Беренике, о Линор и Лигейе. Та же мелодика, коей насыщены «Ворон» и «Улалюм», ясна и в этих поэмах в прозе. Тот поэт, кто добился этого звучания, – вне сомнений, достиг высот искусства. Слово, каким По предваряет «Эврику», свое философское рассуждение о сути мироустройства, справедливо и для всех этих песен: «…и если оно все же вдруг умрет – то воскреснет для вечной жизни».
Да, в этих творениях – вечная ценность. Они будут живы на всем протяжении того краткого промежутка времени, какой мы, смертные, называем вечностью. Это наибольшее, чего когда-либо может достичь человек – в любом обозримом будущем и даже за гранью будущего.

* * *

Ни в какой иной период времени лироэпическая ценность Эдгара Аллана По не была выше, чем в настоящую пору, ибо именно современные творцы могут многому у него поучиться. Сегодня По больше не «проблема», он – «явление», светлое для всех, кто еще не ослеп. Осмысление хаоса в основе своего творчества, акцент на важности навыка и техники слова, ясное понимание парнасских художественных принципов в самом широком смысле, убедительная и доходящая до крайности демонстрация величайшего значения внутренней музыки для поэзии – все это по отдельности мы можем найти у многих других, но во всей полноте и глубокой взаимосвязанности – они есть у одного-единственного поэта из Новой Англии. Поскольку именно эти моменты в единстве своем являются тем, что можно наречь требованием современного духа к культурному искусству, углубленное изучение наследия Эдгара Аллана По, как никого другого, станет самым благодатным занятием для художника и образованного мирянина. Очевидно, такое изучение не может основываться на переводах: узнать и оценить поэта реально и в переводе, но для проникновения в его внутреннюю суть необходимо прочесть его и в оригинале. Сказанное, полагаю, справедливо для всех поэтов, но более всего – для По.

* * *

Еще поют соловьи, и в их клювах трепещет голос поэта, которого я люблю. Легкий ветер складывает крылья, и шелест листвы вязов утихает. Даже резвые ручейки замедляют свой бег – парк Альгамбры внемлет щебету звонкоголосых птиц. На протяжении веков эти песни убаюкивали вечерами мшистые башни и стены – вот и сегодня звучит эта древняя колыбельная, такая знакомая – и все ж иная. В ней бьется сердце мертвого поэта, и соловьи поют песни его души. Поют ручьям и деревьям, багряным скалам и пурпурным от закатного солнца склонам заснеженных гор. И бесконечный вздох доносится до сада с запада – так вздыхает закат, смиренно прощаясь с возвышенной песней поэта.
Сумерки дышат сквозь вязы, и легкие мглистые тени восстают из лавровых кустов, спускаются от мавританского замка-призрака и, точно длинный состав, проносятся мимо. Вот они рассаживаются кругом меня на мраморных скамьях – я, наверное, знаю, кто они такие: гранадские поэты, евреи и арабы. Совсем рядом со мной – Габироль, чуть поодаль – Ибн аль-Хабиб и Ибн Эзра. Здесь же и Иегуда бен Галеви, и Мухаммед ибн Халдун, и Ибн Баттута, странник – сотни мертвых поэтов слушают пение соловьев и возносят хвалу Богу, пробудившему к жизни эти звуки.
– Wa lä gäliba illä-lläh, – шепчут туманы Альгамбры.
И соловьи поют о темных тайнах, о чистых источниках жизни, о великой тоске. Они возвещают о неуловимой мысли, что сотворила и навек пронизала все сущее, о творящем жизнь дыхании, о бесконечной любви во Вселенной. Поют о красоте, что наделяет правду правдивостью, о грезах, что превращают жизнь во что-то истинно живое:
– Wa lä gäliba illä-lläh!
Так выказывают благодарность те, кого уж с нами давно нет.
Но вот темнее делается ночь. Соловьи умолкают, и восточный ветер поднимается со Сьерры. Он рассеивает моря тумана, изгоняя призраков. Снова я один в заколдованном Альгамброй парке, наедине с душой великого поэта. Ветер тревожит покой густых крон, и старые вязы декламируют «Улалюм» – странную балладу о страшном сне поэта:

Свод небес был уныл и прозрачен,
Увяданье и свежесть в листах,
И шуршал, и шептал листопад
Той октябрьской ночью невзрачной
В ту годину немеркнущих дат,
На брегах Оберзее на мрачных,
Средь мистических вайрских дубрав
В Оберзее, на мрачных брегах
Среди вайрских дубрав вурдалачьих.
Здесь, под сенью деревьев – титанов
Кипарисовой тайной тропой…

Я, наверное, знаю, что именно я  декламирую эти стихи. Но также я чувствую, что с губ моих не сходит ничего такого, чего уже не звучало бы в кронах вязов. Я осознаю – это мутная октябрьская песня холодных ветров, которая вобрала в себя неземную тоску поэта и облеклась в человеческие слова. Она – лишь малое доказательство выявленного Эдгаром По основополагающего закона о «едином источнике всего сущего».
Я повторяю загадочные слова, нашептываемые мне ветром. Я боюсь этого мрачного одиночества, этого застывшего сказочного часа. Я хочу выбраться из сказки об Альгамбре! На нетвердых ногах я штурмую мрак ночи – и почти сразу чувствую себя заблудившимся, сошедшим с дороги. Миновав аллею огромных кипарисов, я натыкаюсь на низкие ворота. О, страх учит нас видеть в темноте – я знаю, знаю, чей это погост, и против воли мои губы шепчут:

Старый склеп. Верить взору не смея,
Вопрошу: «Чей покой так угрюм?»
«Улалюм, – мне прошепчет Психея, —
Здесь могила твоей Улалюм!»

Ужас в моей душе крепнет. Душа мертвого поэта, что шелестела в листьях вязов, звучала в пении соловьев, журчала ручейками и напевала жуткую песню ветра, овладевает теперь и мной. Мной, ничтожной пылинкой природы, в которой она растворена. Я знаю, что эта мысль меня уничтожает, но – не в силах перестать ее думать. И все же я не противлюсь его душе, и – как странно! – я успокаиваюсь, я так спокоен, когда она заполняет меня от края до края.
И сходит постепенно на нет ничтожный человеческий страх.
Теперь я без труда нахожу дорогу.
Я выхожу через калитку из виноградных лоз на площадь Альджиба. Иду в Алькасабу, поднимаюсь на Гафар, мощную сторожевую башню мавританских князей. Ярок полумесяц среди длинных туч – блистает он древним символом арабского величия, который свирепый ветхозаветный Бог – и тот не в силах убрать с небосвода.
Я смотрю вниз, на Гранаду, на ее церкви и гулкую вечернюю суету. Люди торопятся в кофейни, читают газеты, чистят сапоги и подставляют лакированные туфли уличным чистильщикам. Народ глазеет на освещенные витрины магазинов, набивается в трамваи, шумит, орет, ругается и мирится. Хоть бы кто поднял глаза к небу! Хоть бы один из всех этих людей осознал единственное подлинное чудо этого города!
По правую руку гудит оживленно Дарро, позади в стороне плещется Хениль. Ярко освещены кострами пещеры Цыганской горы, где как раз остановился табор, а напротив всего этого огня – лунный холод снежных вершин Сьерры. Между сторожевой башней, на которой я стою, и пурпурными пиками горы мавров залег глубоко в долину парк. А за моей спиной, зала за залой, двор за двором – сказочный замок Альгамбры.
Там, внизу, шумит мелкая жизнь столетия! Здесь, наверху – страна грез!
И то, что внизу – как же далеко оно, как бесконечно вдали от меня. А здесь – разве каждый камень не есть частица моей души? И я, один в этом мире призраков, сокрытых от взгляда слепой жизни внизу, разве я – не персонаж из грезы? Всемогущая красота превращает сон в явь: здесь, со мной, расцветает жизнь, а жизнеподобие внизу становится детской игрой теней на белой стене.
Действие – ничто, мысль – все. Мир действий уродлив, а уродливое не может быть полностью реальным. Но сны прекрасны и полны реальности – в силу своей красоты!..

* * *

Так каким же человеком был Эдгар По?.. Некоторые мужчины обладают странной притягательностью. Они невольно привлекают к себе внимание: вам приходится поверить в силу их личности. Их харизма очевидна, но, чтобы понять, что ее питает, нужно изрядно поломать голову!.. Сама жизнь таких людей – искусство. Таким был Оскар Уайльд. Таким был Эдгар Аллан По.
У него была высокая фигура и легкая походка. Жесты отличались гармоничностью. Несмотря на бедность, он всегда выглядел благородно и романтично, подобно рыцарю. Его гордые черты были правильны и красивы. В чистых пепельно-серых очах играл лиловый блеск. Высокий лоб, постоянно бледное чело, оттененное черной копной волос, – поверьте мне, Эдгар По был прекрасен телом и душой, и даже его тихий голос был похож на музыку.
Он был гибким и энергичным, умелым и прытким. Выносливый пловец, в свое время он был способен проплыть без отдыха семь английских миль от Ричмонда до Уорика против течения. Элегантный наездник и превосходный фехтовальщик, не раз он звал прогневавших его противников на дуэль. Джентльмен – во всем! В обществе По держался с долей холода – и в то же время со всеми был очаровательно любезен. Он был мужчина мягкий и нежный, но вместе с тем – серьезен, тверд. Ученый по натуре, По обладал познаниями едва ли не во всех насущных сферах – видеть и слышать его без стыда назвал бы я усладой!
Хаос внутри вынуждал его охотнее одаривать, чем что-то брать у окружавших его людей, и злой рок его крылся в том, что столь малая доля тех, кого чудесный гений одарял от чистого сердца, могли понять или оценить такие щедроты. Да, несколько красивых дам – вряд ли его поняли… но нутром, сугубо по-женски, уловили благородство его души. Лишь три его современника могли претендовать на то, чтобы понять По, – Бодлер и Браунинги, муж и жена. Но эти трое были жителями Старого Света, и их дороги с По не пересеклись ни разу.
Удел поэта – одиночество. Он был один в своих возвышенных снах.
Поскольку он был красив и превыше всего воспевал красоту, все окружающее его также должно было быть красивым. В своих мечтах По создавал грандиозные красоты, которые делались для него реальностью – там он жил в восхитительном загородном доме Лэндора или в великолепном поместье Арнгеймском. Но даже в бедной, скромной жизни, когда приходилось считать копейки, он умел создать вокруг себя красоту – так обставляя скромное убранство, что и состоятельному человеку было чему подивиться! Его маленькая резиденция в Фордхэме, этот рай мучений, где он жил с обреченной на раннюю смерть женой, была воплощением домашней гармонии и неизменно привлекала к нему гостей. Там, бывало, стоял беспорядок, но даже в таком виде дом был очарователен и красив. Это была убогая лачуга на вершине небольшого холма, но на зеленой лужайке стояли цветущие вишневые деревья. Маленькие певчие птицы рано утром выманивали поэта в близлежащие еловые леса. Тогда он проходился по своей разноцветной георгиновой аллее, чуял сладкий аромат резеды и огуречной травы. Легкий утренний воздух целовал его влажные виски, ласкал усталые очи, которые всю ночь несли вахту возле медленно умирающей возлюбленной. Он шел на высокий мост через реку Гарлем или на скалистый склон холма и там, в тени древних кедров, мечтал о далеких просторах.
Теперь он отдыхает… где-то. На следующий день после смерти он был похоронен в Вестминстерском церковном дворе в Балтиморе. Умирающего поэта подобрали на улице, как безымянного бродягу, и похоронили на следующий день в яме, как собаку. Говорят, что его могила находится рядом с могилой его деда генерала Дэвида По, который прославился в войне за независимость. Говорят, что он находится примерно там, а точно где – незнамо. Ни крест, ни надгробие не отмечают это место. Где спит Эдгар По – то никого не волнует. У его соотечественников другие заботы, какое им дело до мертвого поэта!
Еще с неделю они перемывали кости несчастному покойнику, оскверняя его память, плюясь желчью. Тогда-то и придумали все небылицы, которые ходят о нем до сих пор. На мертвого льва вылили целый флакон ядовитых чернил. Все посредственности обрушились на него. Все профаны, чье убожество он обличал, повторяли вслед за лживой обезьяной Гризвольдом: «Его душа сгнила еще при жизни! Он был пьяница, и потому умер!» Потом его все забыли, и это было даже хорошо: его соотечественники просто еще не дозрели до признания гения своего великого поэта.
Интересно, лучше ли дело обстоит на сегодняшний день?
Через сто лет они соберут прах, воздвигнут на могиле достойный монумент и на нем выгравируют:

Пусть спокойно и мирно лежит этот прах, не ведая больше хаоса, – мы же и дальше будем прислушиваться к живой душе поэта, звучащей в оглашающих древнюю Альгамбру соловьиных песнях.